– Мне нужно идти. Извините. Это шеф.
– Вы будете шефом. И, судя по вашему супу, известным.
Нехватка никотина в организме Марго сыграла злую шутку с будущим известным шефом. Тремор, охвативший девушку, вылился в спонтанный, необъяснимый поступок. Не сказать, что она никогда не поступала так. Поступала. Но обычно эти «дела» имели смысл, корысть или расчёт. А сейчас… Марго положила свои почти прозрачные кисти на лопатки шефа и поцеловала его.
– Завтра похороны в четыре. Составите мне компанию?
– Я работаю, – обречённо ответил повар.
– Возьмите выходной! Нет ничего проще – «взять выходной».
Выходной Клоду Саджеру не дали. Пришлось уволиться. Похороны были богатыми, торжественными и собраны с хорошим вкусом.
– Не обижайтесь, но у меня ощущение, что он жил ради своих похорон, – обратился к Марго Саджер старший.
Он знал, что делает. Умел одеваться. Особенно в черный. Похоронный. Это был его цвет. Цвет, который ему шёл, делал его загадочным и сильным. Хотя такой он и был. Загадочный и сильный. Еще эгоистичный, смелый и расчетливый. Талантливый. Ушло меньше десяти минут, чтобы внимание Марго переключилось с сына на отца. Как он говорил? «Девушке нужно менее десяти минут, чтобы решить, будет ли она с этим мужчиной». Свои десять минут Клод Саджер отработал по полной. У его сына не было шансов.
– Я прочитала, вас называют «Саджер – закрой глаза». Я не совсем поняла.
– Прочитали? Приятно, спасибо! Так называл один человек. Но я не читал.
– Не читали о себе? Врёте! Вы не могли не читать Ля Поинт.
– Я редко вру. Это Луи. Редактор в агентстве. Он говорил, затвор моей камеры часто срабатывает между тем, когда человек жив и когда его уже нет. Пару раз так сказал: «Саджер – закрой глаза». Но это не кличка. Не стоит на похоронах о смерти. Услышит.
– Смешно.
– Чем вы будете заниматься? После продажи.
Три человека возвращались по аллее с сельского кладбища. Узкую гравийную дорожку к смерти охраняли пики кипарисов. Они делали красоту пейзажа почти идеальной.
– Он представлял, как саркофаг будет катиться среди этих кипарисов. И ландыши! Не переживайте, он не ждал вас. Он ждал, когда распустятся ландыши. Я сегодня жалел, что не взял камеру, — открытым и откровенным тоном сказал Саджер старший.
– Я не переживаю.
– Каждый. Палач. Снайпер, мать. Все, кто прикасается к смерти другого человека, переживают. Одни за мертвеца, другие за себя. Мимо неё нельзя вот так пройти, не оставив ей ничего.
– Разве можно сфотографировать аромат ландышей? – спросила девушка.
– Да. Я могу это сделать.
– Тогда я жду фото.
– А гробовщики и похоронные агенты? – вмешался Саджер младший. Он давал последний отпор отцу, пытаясь снять с него ореол загадочного и умного человека.
– Что?
– Они не переживают о смерти.
– Переживают. Им хуже. Они перестают её видеть. Но и они. Люди стали дольше жить. Перестали воевать. Смерть стала предсказуемой. На похоронах двадцатилетнего солдата или умершего в пятьдесят от сердечного приступа главы семьи не экономили. Я слышал историю об обанкротившемся гробовщике. Полвека назад это было невозможно.
– Отец устроил им пир! – вмешалась Марго.
