Всё будет хорошо… Потому что нет пустых слов, есть только пустые бутылки, оставленные пустой жизнью…
Было уже жарко, видимо, время близилось к обеду. Трава, пригнутая утренними тяжёлыми каплями росы, стала подниматься. И идти становилось труднее. Ноги приходилось поднимать всё выше и выше. Но это не спасало от мелких царапин на икрах, которые начинало пощипывать. Непокорные прядки светлых волос стали выбиваться из общей массы и иногда попадали в глаза. Поэтому приходилось смахивать их с лица прямо во время ходьбы. В белом сарафане сначала было совсем холодно, потому что снизу он промок от мокрой травы и потом стал прилипать к телу, окутывая ноги и сковывая движения. От мокрой ткани по телу пробегал озноб, и губы тоже дрожали. Но потом солнце стало подниматься выше, и мелкие капли влаги, осевшие за ночь на листьях, стали превращаться в пар и постепенно поднимались в небо. А Она всё продолжала идти вперёд. Постепенно становилось теплее.
Теперь, когда солнце над головой прочно повисло на небе и стало всё смелее и активнее согревать землю, было совсем уж комфортно. Но это что касается физического состояния. Что же было на душе! Было совсем непонятно и страшновато: ведь сегодня ранним утром она очнулась где-то в лесу, не помня ничего, даже собственного имени. Сначала Она решила оглядеться, но в сумрачном свете, когда ещё луна краем собственного тела пыталась ухватиться за краешек небесного полотна, не было видно ничего, кроме тёмных устрашающих очертаний искорёженных лап старых деревьев, которые, как слепые гиганты, расставили их в поисках своей жертвы. Повсюду разносились странные звуки, похожие на поскрипывания, стоны, хруст. Вообще-то головой Она понимала, что в утреннем сумраке так страшно выглядит всё. И что если добавить хоть луч утреннего солнца, то вся окружающая картина приобретёт совсем новые, более радостные очертания. Это-то Она понимала, но на душе было так жутко, что ужас сковал всё тело и уже наложил свои цепкие пальцы на горло. Ещё страшней было то, что в голове было так пусто, что каждая мысль, которая теперь рождалась, отдавалась глухим эхом по всей голове, как голос человека в абсолютно пустой огромной квартире. Кто Она? Как её имя? Что Она здесь делает? И что вообще происходит? Но ответов не было никаких, да и, честно говоря, как-то не особенно расстраивала эта пустота в голове. Словно бы тот, кто очистил её голову от запаса мыслей, накопленного за двадцать лет, заодно невзначай пропылесосил и её душу, которая могла болеть, страдать, пугаться, бояться и волноваться, не оставив ей совсем ни одного чувства. Поэтому было слегка жутковато от ночного пугающего ужаса, но в душе не было такого панического страха, который бы заставил её бежать напролом, не разбирая дороги, шарахаясь от любого звука или скрипа.
Поэтому теперь, со своей обновлённой душой, Она подумала, что ей лучше остаться здесь до появления солнечного света, чтобы лучше разглядеть то место, где волею судьбы ей пришлось оказаться. А чтобы в голове не рождалось таких неприятных пугающих мыслей, Она закрыла глаза с надеждой уснуть. Но спать не хотелось, даже не то что «не хотелось», а, скорее, «не моглось». Она просидела долгое время вот так, плотно зажмурив глаза, но сон так и не подумал даже взглянуть в Её сторону. Тогда Она стала прислушиваться к окружающему миру и услышала какое-то странное пение неизвестного ей доныне животного или птицы. Сначала было как-то странно сидеть в тёмном лесу совершенно одной и слушать непонятные звуки, плотно зажмурив глаза, но потом, спустя какое-то время, стало даже приятно. Она стала улавливать какую-то мелодичность этого пения. Потом Она стала различать ещё несколько голосов, которые, видимо, отвечали на этот первый зов. Потом был слышен треск веток деревьев, который раздавался где-то сверху, который мог бы быть разговором могучих гигантов с ветром или отзвуком коротких шагов какого-нибудь животного по веткам. Под ногами иногда разносился тоже какой-то шорох – наверное, какой-то грызун пробегал мимо. Но перед глазами не было никаких радужных картин, которые рисует наше воображение, когда слух или осязание подаёт ему какой-то сигнал извне. Так, однажды сидя, например, возле булочной в собственном дворике на лавочке, ты закрываешь глаза, и воображение тебя отправляет во Францию, где ты представляешь себя утончённой парижанкой с шёлковым шарфиком на шее, которая сидит в маленьком уютном кафе с чашечкой кофе в руках. И ты воодушевлённо смотришь в окно на узкие улочки, которые, извиваясь, убегают вдаль; на медленно прогуливающуюся пару пожилых людей, которые, несмотря ни на что, нежно держатся за руки. И на душе в тот момент становится так спокойно и легко, что ты совсем забываешь о булочной, возле которой ты сидишь, о местных мальчишках, которые тут же играют в футбол, и о квартплате, которая требует срочной оплаты…