– Жуль, ты не представляешь, что тут было… Пока буду доживать лето с бабушкой, папа так сказал, а дальше посмотрим… У нас мама в больнице сейчас, вот я и позвонила… Родители категорически запретили мне общаться с тобой, а теперь вот нет их, так я и позвонила… – вся смешанная винегретом информация ошарашила Женьку, как холодная вода, вылитая на голову с третьего этажа. Как? Как мир может быть таким? И тысячи вопросов всплыли в голове и завертелись, как рой пчёл, только и эти мысли осели и сникли, как будто ударились о забор головой, и волосы зашевелились на голове от новостей, которые Наташка шептала в камеру, сбиваясь и часто оглядываясь. Как было радостно увидеть Наташку и как было жутко сейчас сидеть перед экраном, который уже давно ушёл в спящий режим. Жутко было осознавать, что тот мир, в котором жила Женька до этого, и то чудовищное безжалостное его подобие – это одно и то же. Наташка говорила сбивчиво, ещё мешала плохая связь, где изображение то замирало, то затормаживалось, но суть, как её ни прячь и ни тормози, не менялась. Измена, которая сломала жизнь! Наташка в тот момент говорила много и непонятно, речь её была спутана и нелогична, но одно было понятно: случилось что-то страшное, что-то непоправимое и что-то такое, что ломает человеческие судьбы. Уехать Наташке пришлось вынужденно, потому что в их семье случилось что-то такое, с чем невозможно было жить здесь. Инициатором отъезда был отец, который, по словам дочери, много кричал и произнёс лишь одну фразу после долгого скандала: «Машуль, ты понимаешь, что с этим жить здесь мы не сможем, нам нужно переварить всё и обдумать, как мы будем жить дальше. Наши дочери дружат, нам придётся встречаться волей-неволей, а я так не смогу. Мы все будем помнить об этом случае, и дальнейшего будущего у нас нет в этом городе». Наташка говорила о том, что что-то случилось страшное, может быть, даже убийство, ведь с тем, что произошло между её родителями, была как-то связана и их дружба. То, что рассказывала Наташка, словно было преломлением через призму Женькиной судьбы, ведь перед отъездом Наташки и в её собственной жизни случилось что-то похожее – тоже скандал и уход отца из дома. Тогда Женька винила во всём мать, которая в одно мгновение стала другой и вдруг совсем перестала уметь готовить вкусные завтраки, начала пропадать всё время на работе, а ночью плакала в подушку, но теперь какое-то неприятное чувство стало охватывать Женькину голову. И осознание чего-то мерзкого и неприятного стало вырисовываться контурами в тумане неведения и детского заблуждения. Что-то, после чего жизнь двух семей распалась, что-то такое, из-за чего отцовские оправдания превратились в «пустые слова». Женька обхватила колени руками и, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, попыталась припомнить тот момент, когда отец ушёл. Что он тогда говорил, о чём говорила мать… Но все попытки были тщетны, так как Женькин мозг уже переписал историю на тот мотив, который ей хотелось, где мать была виновна в разрушении счастливой жизни, а все остатки настоящей истории старательно подтёр. Было нестерпимо больно от мысли, что какой-то взрослый глупый поступок смог развести навсегда судьбы шестерых человек, разрушить две семьи и свести дружбу с Наташкой на абсолютный ноль.
Просто так, из-за чего-то глупого и наверняка ненужного раскололась и Женькина жизнь на мелкие осколки, рассыпалась как карточный домик. Больше всего удивляло и приводило в замешательство то, что из-за всего этого взрослые, не удовольствовавшись собственными проблемами, потребовали и отмену общения двух подруг. А они, между прочим, слагали свою дружбу на протяжении долгих лет, и как это ни удивительно, но что-то из этого вышло. Наташкины глаза стали совсем чужими, да и Женьке стало совсем как-то неприятно от сказанных Наташкой слов. И не то чтобы она стала Наташку меньше любить, просто какой-то мерзкий осадок остался на душе, как остаётся накипь из старого чайника на зубах: и вроде бы это не смертельно, но мерзкий скрежет этого отложения доводит просто до отвращения. Так и Женьке сейчас было совсем неприятно от разговора с Наташкой, чувство радости перекрывалось другим чувством – смесью обиды и разочарования. Вдруг от всего пережитого и от всего только что узнанного захотелось заплакать, так, чтобы наконец-то на душе стало легче, как после ливня становится легче дышать, когда воздух очищается от всего ненужного и вредного и остаётся лишь кислород. И Женька не стала держать в себе эмоции, накопленные за последние дни, и просто тихо-тихо расплакалась от обиды, от непонимания, от несправедливости жизни. Вот так, сидя на жёстком кресле и обхватив колени руками, она сидела и плакала, чтобы на душе стало легче…