Молодому человеку приснился сон, очень четкий и конкретный. Прямо скажем, реалистичный. Вот Петербург, Сенная площадь. Люди снуют туда-сюда. А вот и знакомый Вознесенский проспект, 33. Двор дома, в котором живут они с Кристинкой. Зима, снежок сыплет и настроение такое… новогоднее, как в детстве, когда ждешь чудес и Деда Мороза. Все крайне приветливо, и, несмотря на морозец, на улице хорошо и уходить не хочется. Но Павла зовут друзья на творческий вечер в арт-пространстве дома. Как говорится, бьют – беги, а зовут – иди.
Куча народу, приятные все лица. Тусовка, массовка. Ананасы и советское шампанское. Кисло, но на халяву все вкуснее. А потом раз – пространство дома изменяется и вместо нынешнего уютного постсоветского андеграунда превращается в пародию на автомобильную парковку, смешанную с кладбищем. Паника, крики, звон. Страх берет! Павел стоит, смотрит на все это дело и пошевелиться не может. А народ бежит прямо на него. Потом раз – и все куда-то исчезают. Все как один.
Только в ушах остается звенящая тишина и больше ничего. Кроме чувства всепроникающего одиночества, от которого никуда не скрыться. Но что это? Дом вновь залит солнечным светом. И пусть внутри стены его местами обшарпаны, а удобства оставляют желать лучшего, с тоской вспоминая о временах своей молодости, раньше, казалось бы, от этой неприкрытой простоты и бедности веяло теплом и безопасностью. Но теперь, во сне, все вроде бы то же самое – тот же дом, те же стены и обстановка. Вот только уюта нет. Одна лишь пустота, и солнечный свет не греет и не позволяет тебе надеяться на лучшее, а только леденит душу, оставаясь к тебе безучастным.
Пустые комнаты и никого нет рядом: броди где хочешь, словно ребенок, играющий в какую-то приключенческую игру в своем собственном мирке пульсирующего яркими красками воображения, ведь знаешь, что это сон. И ходишь, но без удовольствия, пусть даже чувствуешь себя здесь хозяином. Хотя это только снится, а все равно – страшно. Спишь и видишь, что не ты хозяин этого дома, а он владеет тобой. Тем более, когда ты с ним один на один. «Я твой, делай со мной что хочешь», – говорит он, приглашая тебя войти в очередную комнату. Но затем становится ясно, что это все – насмешка, ведь дом бесполезен, а ты в нем – взаперти.
Проснулся Павел сам не свой, свой не сам. На лбу холодный пот, даже наволочка мокрая. Хотел было отшутиться перед самим собой – мол, «пить меньше надо», но вместо этого шумно выдохнул, чем разбудил Кристину.
– Пах, ты чего кряхтишь… Все о’кей? – Девушка была явно встревожена, но ее тревога действовала на него успокаивающе.
Придя в себя, он с удовольствием отметил, что ее лицо, пусть и тронутое сном, так же красиво, как и днем.
– Да, Кристиш, все отлично. Во сне бывает, дернулся и саданулся локтем, – ответил Павел, заметив, как по щеке присевшей вдруг на его кровать соседки скользнул белой полоской свет дворового фонаря.
Классный момент был испорчен мыслями о кошмаре. Молодой человек был частью сновидения, как зритель становится частью захватывающего фильма, и это пугало больше всего. Парню захотелось съехать с темы и не думать, что сны хранят в себе мир – другой, но не менее реальный.
– Фигасе ты резвая! В два прыжка до меня добралась. С чего бы это? – улыбнулся он, надеясь не рассказывать ей, что произошло на самом деле.
Но Кристина была умна и из лучших побуждений спросила, легонько положив свою молочного цвета руку ему на плечо:
– Серьезно, дружок. Что за фигня?
Тут эта парочка, оба два расхохотались так, что разбудили даже Вику, которая поспешила что есть силы постучать им об этом в стенку.
– Ладно, все. Давай успокоимся, – сказал Паша, стукнув удмуртке в ответ.
– Ха-ха, а чего ты заржал? Не, ну серьезно. Кошмар приснился?
– Почему тебе не все равно?
– Мы живем вместе. Ты меня поддерживаешь. Этого мало?
– Да не, нормально. Ну… – Павел вдохнул поглубже, ныряя в воспоминания о кошмаре, и, вынырнув из них, ответил: – Я не все уже помню, да и сон, в общем-то, ниче особенного. Но в общем он примерно такой. Представь себе Питер. Наш дом. Всякие люди с улицы через арку в него заходят, а обратно не возвращаются. Так, словно внутри и нет никого. И не было никогда. Будто бы дом совсем пуст. Ну, или он, не знаю… проглотил их, что ли. Похоронил их в себе. Потом бац – смотрю, а я уже в доме нашем. А он и правда весь такой пустой. Большой и весь сквозь окна залит солнечным светом, и как будто живой, но все-таки мертвый, потому что в нем никого нет, кроме меня. А потом раз, откуда ни возьмись, куча народа – безликие и какие-то разномастные молодые ребята, и все толпой бегут за мной, бегут и вдруг – нет никого. – Парень сделал очередной вдох и оценивающе посмотрел на девушку.
– Я слушаю, слушаю, – сказала она так нежно, что он ощутил себя самым счастливым на свете.
После небольшой паузы он закончил:
