А в это самое время какой-нибудь из людей попроще играл не в карты с поэтом, а в ящик, угробленный чахоткой. «Нет, все-таки не очень-то и много изменилось с тех пор. Что ж, подставим-с одну щеку, потом другую-с, а потом возьмем и радикально ударим обидчика по обеим», – думалось Павлу под влиянием романтической прогулки.
– Страдания тех лет ужасны, – говорила Кристина. – Но мне кажется, не стоит забывать о бесстрашии и героизме тех, кого они коснулись. Ты так не считаешь?
– А мне кажется, что ты слишком добра и поэтому необъективна. Вспомни, сколько говорилось о ГУЛАГе и политических заключенных, о раскулаченных и репрессированных…
– Это-то да. Но я скажу так: мне одинаково не хотелось бы жить ни во времена сталинизма, ни в гитлеровской Германии. А если бы все-таки мне пришлось бы там оказаться, то я бы постаралась быть примером для остальных. И тогда не важно, гореть мне в крематории Освенцима или восстанавливать Ленинград после блокады… А взрывы царей – это все голимый терроризм, который ни к чему хорошему, по твоей же логике, не привел.
– Чтобы построить что-то новое, нужно сперва разрушить старое.
– Ага. Почти сто лет делали вид, что что-то строили, – снисходительно фыркнула Кристина, удивляясь, как обычно проницательный Паша не замечал очевидных вещей.
Казалось, он ее совсем не слушал.
– …Революцию, – говорил молодой человек, – невозможно привнести снаружи. Она назревает изнутри.
– Ты для чего это говоришь сейчас? Так уж тебе плохо живется?
– А тебе, что ли, хорошо?
– Мне плохо, но я не собираюсь идти на крайние меры, которые к тому же не улучшат ситуацию. В конце концов, мы сами решили здесь жить. Захотим – съедем, – сказала Кристина, поежившись. Ей вдруг стал неприятен этот разговор. И она боялась, что если ее кавалер не заткнется, то и он станет ей противен…
Перемена, которая незаметно произошла в Павле, была для нее очевидна. Кристине она не нравилась. Она чувствовала: ей необходимо догадаться, что произошло с молодым человеком. Отчего такого эдакого он, месяц назад утверждавший, что в мире все происходит по ряду каких-то причин и поэтому наполнено смыслом, теперь занимал варварскую, почти экстремистскую позицию отчаянного парня, забывшего о том, что такое доброта?
В то же время ей было страшно думать в этом направлении, доводить свою невеселую мысль до логического конца. Мысль, которая не давала ей покоя в ту минуту, разрывая мозг, словно свинцовая пуля, сводила все к следующему тревожному вопросу: что, если Павел всегда таким был?
– Сбежать? – удивился он. – Н-е-ет. Давай уж сидеть на попе ровно, – ответил парень, в потемках своей души вынашивая безумную идею наказания Алевтины Эдуардовны.
«Пусть так. Говорить еще не значит сделать, верно? – думала Кристина, избегая ссоры. – Ну и что, что мы с ним разные?» – спрашивала она сама себя, выветривая из своей души неприятный осадок от разговора о политике и жуликоватой тетке.
При всем при этом оба в эту минуту были счастливы и, несмотря на все плохое, что им выпало в прошлом, наслаждались друг другом. И в этом есть величайшая радость жизни и в то же время самая глубокая ее трагедия, ибо через какие-нибудь десять минут все может измениться до неузнаваемости, и ничего с этим не поделаешь.
Игнорирование проблемы не означает ее разрешения. Как раз наоборот, иллюзии – это самое страшное, что у нас есть, и пребывание в них может обойтись очень дорого.
Натерпевшись от мужчин, в которых она разочаровалась, Вика нашла спасение для себя и своего ребенка в клоповничке на Вознесенском. О взаимоотношениях с мужиками она рассказывала Паше: «Самое страшное, что никогда не знаешь, когда он тебя предаст» и «Если он тебя бросает, то после этого остается пустота, которую ничем не заполнить».
Вика отдавала всю себя своей девочке и впахивала как проклятая на трех работах, чтобы обеспечить ребенка всем необходимым для успешной учебы в школе. Больше всего она волновалась за свою дочурку, так что неудивительно, что она позволяла себе стелиться под Алевтину Эдуардовну, редко будучи недовольна ею – на словах, а чаще всего – только в мыслях.
Начало дня не предвещало ничего плохого. Собрав ребенка в школу, Вика вновь улеглась спать. Дочка спешила на занятия с радостью, потому что после школы ее ждала в гости подруга, как это часто бывало по пятницам.
– Ну давай тогда, беги. Только аккуратно, а то скользко, – напутствовала мать, поправляя воротник у пальто ребенка.
– Конечно, конечно, а как же? Вечером увидимся. Пока! – бросила ей девочка и убежала.
Закрыв за дочкой дверь в комнату, Вика вновь заснула. Раз в месяц можно же позволить себе отдохнуть от работы, считала она.
