В начале сороковых годов он выступил в литературе — в двух газетах, игравших выдающуюся роль в истории этого любопытного времени. Весною 1842 года в «Rheinische Zeitung» Карла Маркса появилась его статья «Ошибочный принцип нашего воспитания или гуманизм и реализм», которую биограф Штирнера ставит наравне с его главным трудом. Смело и определенно выставлен уже здесь основной принцип: не образованность — формальная у классиков, узко практическая у реалистов — должна быть целью воспитания, но воля. «Лишь в этом образовании — всеобщем, ибо в нем объединяется высший с низшим — мы впервые обретаем «всеобщее равенство, равенство свободных людей: лишь свобода есть равенство». Вторая статья была посвящена «Искусству и религии». Было еще несколько менее значительных статей и корреспонденций из Берлина. Более живое участие собирался Штирнер принять в «Berliner Моnatschrift», которую с 1844 года предполагал издавать его приятель и товарищ по «вольнице» Людвиг Буль. Однако, прусская предварительная цензура так настойчиво отказывалась разрешить к печати статьи, предназначенные для журнала, что Буль отказался от своего замысла, — но выпустил эти статьи в виде сборника в Маннгейме, где эта книга, размерами больше двадцати печатных листов, не подлежала цензуре. В этом «первом и единственном» выпуске «Берлинского Ежемесячника» мы находим две статьи Штирнера. Первая — «Einiges Vorläufige vom Liebesstaat» — обратила на себя особое внимание цензуры; вторая посвящена «Парижским тайнам» Евгения Сю, в которых в эту эпоху многие видели не грубый уголовный, но идейно-социальный роман. С ядовитым презрением бичует здесь Штирнер фальшивую сентиментальность буржуазии, которая столь охотно — с слезинкой сострадания на глазах — берется за обращение грешников, возвращение порока на путь добродетели и так далее. «Думали ли вы когда-либо, любезные, о том, стоит ли в самом деле добро того, чтобы так стремиться к нему? — спрашивает автор: — не призрак ли оно, живущий только в вашем воображении?» И на отдельных фигурах романа Штирнер показывает, как ничтожна наблюдательность автора, как однообразно бессодержателен нравственный масштаб, прилагаемый им ко всем явлениям. Вся эта филантропическая возня — тщетные попытки лечить организм, умирающий не от болезни, но от старости; «дряхло и истощено наше время, а не больно — говорит он: — и потому не хлопочите и дайте ему умереть».
Этими статьями исчерпывается журнальная деятельность Штирнера; лишь позже — когда дело шло об отражении ударов, падавших на его главную работу — он обратился вновь к страницам журнала.