В последний день сенокоса уже завершённый зарод обносят кольями с колючей проволокой.
Теперь работа завершена совсем, но Матвей, как обычно, берётся за литовку. Роман идёт по
406
кошенине к пшеничному полю. Уже за границей поля, задавив собой траву, колышется полоса
мощной, рослой пшеницы. Видимо, весной при посеве сеяльщик не успел поднять сошники, пока
трактор разворачивался на краю пашни, и засеянной оказалась полоса на лугу. Роман срывает
колоски, разминает их в ладонях, жуёт зёрна. Мягкое зерно с молочным живым вкусом легко
плющится зубами. Удивительно, что колосья, поднявшиеся на целике из травы, раза в два раза
сильнее колосков с поля. Наверное, при уборке полосу этой щедрой пшеницы пропустят, не
заметят. А может быть, и нет, ведь её желтизна очень ярко вплетена в зелень травы. Отец,
работавший комбайнером, наверняка бы её не оставил. Однажды он брал его ещё маленького на
поле, разрешая стоять рядом со штурвалом. Сколько пыли, сколько грохота было там! А ведь отец-
то работал и на этом поле тоже. Сколько же хлеба, сколько этого вкусного золота прошло через его
руки за долгие годы! Сколько людей накормил он своим хлебом… А погибли они с матерью оттого,
что зимой им не хватало тепла… Сынок же, умник, успел однажды упрекнуть его за то, что он, мол,
ворует электричество. Как простить теперь себе этот упрёк?! А ведь у них сейчас мог бы быть и
собственный сенокос. Только нет уже ни отца, ни матери. И друга лучшего нет. А жизнь идёт вот
такая яркая и настоящая. Вопрос лишь в том, живёт ли он сам-то настоящей жизнью, а не
находится ли на какой-то ложной, пустой параллели? Та ли это жизнь, которой он должен жить?
Роман слышит позади себя звонкое шуршание шагов по кошенине.
– А знаешь, Ромка, – вдруг говорит Матвей, называя его так, как называл ещё в детстве, – я
ведь по жизни-то такой дурак… Считай, почти всю жизнь видел из-за решётки. Даже детей себе не
сделал. Мы с Кэтрин за всю свою жизнь так и не поняли, кто из нас бесплодный: я или она. Кошу я
сейчас это сено и думаю: ну вот для кого я живу? Для коровы, что ли, чтобы она сыта была и
хорошо доилась? Жаль, что у меня нет собственных детей. Был бы, к примеру, сын, так мы бы с
ним вот так же, как с тобой, на сенокос ездили.
Роман почти испуганно оборачивается на него: как понять такое совпадение их мыслей?
Наверное, это очень неправильно, что люди очень часто не могут соединить свои одиночества. *14
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
Новый идиллический момент
Осенние дожди нынче очень правильные – они выжидают конец сенокоса и начинаются после.
Сначала льют два дня сряду, потом день отдыхают, набираются сил, и, не дав земле и людям
опомниться, снова заряжают на двое суток без всяких перекуров и небесных окон. Люди невольно
прислушиваются к прогнозам по радио, отчего у многих возникает невольное подозрение, что
именно прогнозы-то и портят погоду. Радио обещает дождь – дождь, соответственно, и идёт. Чего
бы не пожалеть население советской страны? Почему бы не объявлять чего-нибудь получше? Там
что, враги – на этом радио?
С небесной мокротой дело доходит до того, что совхозные грузовики не могут подняться до
гаража по совсем пологому склону. С насыпи, по какому-то бестолковому распоряжению
подсыпанной глиной, они, лязгая крючьями бортов, кособоко, как жуки, соскальзывают на луг и так
же беспомощно буксуют уже по траве. За несколько дней колёсами, вращающимися, как точило,
все зелёные склоны оказываются не только исполосованными и стёртыми, но и превращены в
сплошное месиво. Зелёная сопка стала похожа на кусок оплывшего гудрона.
Сырость теперь всюду. Ворота перестают скрипеть, открываются мягко, а, закрываясь, словно
приклеиваются к столбу. Онон разбухает прямо на глазах, протока топит огороды крайних улиц, а
кое-где уже подступает к домам. Кажется, что уже из-за самого перенасыщения влагой воздух
мутный и далекие просторы затянуты бледным целлофаном.
Так же мутно и на душе Романа. Тони всё ещё нет.
– Какое сегодня число? – спрашивает Нина, грустно глядя на ещё более грустного мужа. –
Приезжала бы уж она скорее, что ли…
– Не пойму, ты что, смеёшься? – вскидывается он.
– Нет, не смеюсь. Мне тоже скучно от твоей скуки.
Когда разговор заходит о Тоне и Роман как-нибудь хорошо отзывается о ней, Смугляна, если у
неё хватает выдержки, согласно кивает головой, но случается и так, что её ядовитая ирония как
желчь проедает белую ткань смирения:
– Ах-ах, какая же хорошая она у тебя…
Роман демонстративно смолкает, и Нина клянёт себя за несдержанность. Обычно этим всё и
заканчивается, хотя бывает и хуже. Иногда Роман просто не может сдержаться от каких-нибудь
нелестных отзывов о Тоне, в основном, касающихся её прошлого.
– Плохое я вижу в ней и сам, – пытается он остановить жену, – но когда ты что-то специально
выискиваешь в ней, то и сама выглядишь не очень красиво. К тому же, это отравляет наши
отношения с тобой. Можно сказать, ругая её, ты портишь себя в моих глазах.
407
– Да как же я смею её ругать! – уже и вовсе заносит тогда Нину. – Она такая хорошая, такая
замечательная… Ягодка она наша…
