А еще она питала слабую надежду, что ей удастся доказать, что жизнь жнеца Фарадея была взята другим жнецом, и тогда это обстоятельство станет палкой в колеса механизму, запущенному Ксенократом и сообществом жнецов. Препятствием, которое освободит Ситру и Роуэна от необходимости участвовать в смертельном состязании за право носить кольцо жнеца.
Большинство скорбящих, которых Ситра должна была извещать о смерти родственников, было однородным: мужья, жены, дети, родители. Поначалу ей совсем не нравилось то, что жнец Кюри вывела ее на передовую линию общения с этими людьми, но вскоре она поняла причину. Не то чтобы жнец пыталась сама избежать этих встреч. Просто она хотела дать Ситре возможность пережить чужое горе и научиться сочувствовать и соболезновать людям, чье сердце было разбито перед лицом постигшей их трагедии. В эмоциональном плане это было тяжело, но приносило свои плоды. Так Ситра готовилась стать жнецом.
Только однажды все прошло не так, как обычно. Первым делом она должна была найти семью умершего. Но у женщины, которая стала объектом «жатвы», из семьи оказался только брат, да и то живший с ней раздельно. Странное обстоятельство во времена, когда нормой стали огромные семьи, причудливо объединяющие родственников из шести и более поколений. И тем не менее у этой бедной женщины из близких был только брат. Ситра по карте определила адрес и, ничего не подозревая, отправилась туда, где находился этот человек. И только тогда, когда она явилась на место, она поняла, что это.
Это не было домом – в традиционном смысле. Это был монастырь. Окруженная глинобитными стенами группа строений, стилизованных под старину. Но в отличие от тех старинных монастырей этот на макушке своего главного шпиля нес не крест, а двузубец. Камертон. Символ, который исповедовали тоновики.
Монастырь тоновиков.
Ситру передернуло, как передернет любого, кто столкнется с чем-либо чужим и непонятным, да еще отдающим мистикой.
– Держись подальше от этих чокнутых, – сказал ей как-то отец. – Людей туда затягивает, и больше их никто никогда не видит.
Какая нелепость! В наши дни никто не может исчезнуть бесследно. «Гипероблако» прекрасно знает, где кто находится. В любое время. Правда, оно не обязано никого об этом извещать.
В иных обстоятельствах Ситра, может быть, и последовала совету отца. Но теперь она явилась вестником смерти, а это отметало все сомнения.
Она вошла в монастырь через ворота, расположившиеся под аркой. Ворота не были заперты, и Ситра, проникнув вовнутрь, оказалась в саду, полном белых цветов, источающих сильный аромат. Это были гардении. Тоновики в основном сосредотачивались на запахах и звуках. А вот зрительные эффекты не имели для них никакой ценности. Настолько, что тоновики-экстремисты даже лишали себя зрения, и «Гипероблако» неохотно позволяло им делать это, запрещая наночастицам его восстанавливать. Это было ужасно, и тем не менее культ, который исповедовали тоновики, являлся одним из немногих проявлений религиозной свободы, сохранившихся в мире, давно похоронившем своих богов.
По каменной дорожке Ситра прошла через сад к церкви, над которой возвышался знак камертона, и, толкнув тяжелые дубовые двери, вошла в часовню, заставленную скамьями. Внутри царил сумрак, несмотря на витражные окна по обеим сторонам часовни. Витражи не старые, не из Эпохи Смертных – изготовлены уже тоновиками. Странные сцены изображались на них: человек без рубашки, согнувшись под тяжестью ноши, тащил на спине огромный камертон; могучие валуны раскалывались на части, исторгая из своих недр молнии; толпы людей, охваченные паникой, спасались от огромного червеобразного существа, которое спиралью поднималось из земли.
Ситре не понравились эти изображения. Она толком не знала, во что верят эти люди, но картинки показались ей смешными. Нелепыми. Все знали, что так называемая религия представляет собой просто мешанину суеверий, пришедших из Века Смертных – дичайшая мозаика. Но при всем при этом оставались люди, которых эта мозаика увлекала и вдохновляла.
У алтаря стоял не то священник, не то монах. Он что-то монотонно бубнил и одну за другой тушил свечи.
– Простите, – начала Ситра, и голос ее прозвучал громче, чем ей хотелось. Во всем была виновата акустика часовни.
Человек не испугался, не вздрогнул. Погасив своими серебряными щипцами последнюю свечу, он сложил их и направился к Ситре, заметно прихрамывая. А интересно, он просто изображает хромоту или же его религиозное свободомыслие позволяет ему не лечить повреждение, ее вызывающее? Судя по морщинам на лице, этому человеку давно пора было сделать полный разворот и омолодиться.
– Я викарий Берегард, – сказал человек. – Вы пришли на исповедь?
– Нет, – ответила Ситра, показав на свою повязку на рукаве, – мне нужно поговорить с Робертом Фергюсоном.
– Брат Фергюсон отдыхает после обеда. Я не хотел бы его беспокоить.
– Но это важно, – сказала Ситра.
Викарий вздохнул.
– Чего не избежать, того не избежать, – сказал он.
И поковылял прочь, оставив Ситру в одиночестве.
