Она осмотрелась, стараясь не пропустить ни малейшего штриха из странной обстановки. На алтаре прямо перед ней находилась гранитная лохань с водой. Но вода была мутной, и от нее несло затхлой гнилью. Позади алтаря возвышался центр всей часовни – длинная стальная двузубая вилка, подобная той, что венчала крышу. Размером в шесть футов укреплен камертон в основании из обсидиана. Рядом с камертоном, на отдельной подставке, на черной бархатной подушечке лежал резиновый молоток. Но центром композиции был, конечно, сам камертон – огромная вилка с цилиндрическими, очень гладкими серебристыми зубцами, холодными на ощупь.
– Хотите ударить? Давайте, это не запрещено.
Ситра, которую застали врасплох, быстро отошла от камертона.
– Я брат Фергюсон, – сказал подошедший. – Вы хотели меня видеть?
– Я ученик жнеца Кюри, – сказала Ситра.
– Я слышал о ней.
– Я к вам с печальным известием.
– Продолжайте.
– Вынуждена сообщить, что ваша сестра, Марисса Фергюсон, была лишена жизни жнецом Кюри сегодня в три часа пополудни.
Человек совсем не выглядел расстроенным. Просто покорно вздохнул:
– Это все?
– Что значит «это все»? Вы что, меня не слышите? Я только что сказала вам, что ваша сестра умерла.
Человек вновь вздохнул:
– Чего не избежать, того не избежать.
Тоновики Ситре не были симпатичны и до этого; теперь же она почти ненавидела их.
– Значит, вот так вы и реагируете? – спросила она. – Это и есть ваша святая вера?
– Дело не в вере, а в правде, которой мы живем.
– Ладно, как хотите. Только вы обязаны позаботиться о захоронении тела своей сестры. И этого вам не избежать.
– Но разве «Гипероблако» не организует похороны, если я не стану этого делать?
– Вам что, совсем наплевать? – возмутилась Ситра.
Фергюсон мгновение подумал, перед тем как ответить.
– Смерть, причиненная жнецом, не является естественной. Тоновики ее не признают.
Ситра откашлялась, подавив в себе желание сказать Фергюсону все, что она об этом думает, и решила действовать профессионально.
– Есть еще одно следствие, – сказала она. – Хотя вы и не жили вместе, вы являетесь ее единственным родственником, что подтверждается документально. Это позволяет вам в течение года пользоваться иммунитетом.
– Мне не нужен иммунитет, – сказал Фергюсон.
– И почему же, хотела бы я знать?
Первый раз на ее памяти кто-то отказывался от иммунитета. Этого не позволяли себе даже те, кто отчаянно скорбел по умершему.
– Вы выполнили свои обязанности. Теперь вы можете идти, – сказал брат Фергюсон.
Больше терпеть Ситра не могла. Она не имела права заорать на этого «брата», дать ему по шее, использовав удар «Бокатора», или просто приложиться локтем так, чтобы тот оказался на полу. Поэтому она сделала единственное, что не было запрещено. Схватив резиновый молоток, Ситра всю свою злость вложила в мощный удар по стоящему за алтарем камертону.
Звук оказался столь сильным, что срезонировали ее зубы и кости. Это не было похоже на глухой звон колокола. Тон камертона был полным и насыщенным. И этот звук словно выбил из Ситры ее гнев. Растворил его. Мышцы ее расслабились, зубы разжались. Звук эхом отдался в мозгу, животе, позвоночнике. Он длился гораздо дольше, чем, казалось, должен был длиться, а затем стал медленно угасать. Никогда до этого Ситра не сталкивалась с такого рода акустическими эффектами – одновременно возбуждающими и успокаивающими. Все, что она сумела сказать, было:
– Что это?
– «Фа-диез», – ответил брат Фергюсон. – Хотя некоторые из братьев оспаривают эту точку зрения и считают, что это «ля-бемоль».
Камертон все еще слегка звучал – он вибрировал, и края его поверхности от вибрации выглядели чуть смазанными. Ситра тронула камертон, и тотчас же звук стих.
– Вижу, у вас есть вопросы, – сказал брат Фергюсон. – Я отвечу на те, на которые смогу.
Ситра хотела отрицательно покачать головой, но вдруг поняла, что действительно желает кое-что узнать.
– Во что вы здесь верите?
– Во многое.
– Ну расскажите хотя бы про одно.
– Мы верим, что пламя не может гореть вечно.
Ситра взглянула на свечи, стоящие возле алтаря.
– Именно поэтому викарий их гасит?
– Да, это часть ритуала.
– То есть вы поклоняетесь темноте? – спросила Ситра.
– Нет, – ответил Фергюсон. – Это обычная ошибка. Люди так говорят, чтобы опорочить нас. Мы поклоняемся длинным волнам и вибрациям, которые превосходят возможности человеческого восприятия. Мы верим в Великую Вибрацию и считаем, что она освободит нас от состояния застоя.
Именно этим словом жнец Кюри обозначает людей, которых выбирает для «жатвы». Брат Фергюсон улыбнулся:
– Что-то в вас резонирует сейчас, верно?
Ситра отвернулась, чтобы не встречаться с назойливым взглядом Фергюсона, и обнаружила, что внимательно смотрит на лохань с водой. Она показала на нее:
– А зачем здесь эта грязная вода?
– Это первобытный бульон. Он перенасыщен микробами. В Век Смертных содержимое такой лохани могло бы уничтожить население всей планеты. Тогда это называлось «болезнь».
– Я знаю, как это называлось.
Фергюсон погрузил палец в воду и поболтал.
