Колоритная картина, не так ли? Кавказский акцент особенно чувствуется, когда мемуарист рисует «энергичного, смелого, расторопного» Туманяна на фоне плачущего, «как баба», растерявшегося начальника Генштаба. Впрочем, эта картина всего лишь человеческая слабость Микояна. Сила его была в другом. Он был человеком Хрущёва. Но позже. А во времена описываемых событий Микоян был человеком Сталина. Человеком Хрущёва он стал позже, когда власть в стране сменилась. Но поскольку мемуары он писал позже, после Сталина, когда принято было писать о нём вольно, вольно он писал и о его ближнем окружении. Политики такого уровня, как известно, в отставку не уходят – они пишут мемуары, которые работают и после их ухода. На преемников, на семейный клан, наконец. Хрущёву выгодно было показать Сталина ничтожеством, в трудный момент не умевшим владеть собой, слабым человеком, которого надо было вытаскивать с дачи и в буквальном смысле заставлять руководить страной. При внимательном прочтении этого эпизода невольно замечаешь, что автор вспоминает его не ради того, чтобы показать растерянность Жукова, ему нужно каким-то образом изобразить временную недееспособность Сталина.
Так что верить фактам от Микояна можно лишь до определённой степени.
Молотов, обычно весьма сдержанный в характеристиках, в одной из бесед с писателем Феликсом Чуевым и об этом дне, и о Микояне сказал буквально следующее: «А сам-то Анастас был гнилой. Микоян очень связан с Хрущёвым. Я думаю, что он настраивал Хрущёва на самые крайние меры».
Совершенно иначе пересказал эту историю со слов Молотова писатель Иван Стаднюк. Иван Фотиевич, работая над романом «Война», встречался со свидетелями и героями тех событий, в том числе и с Молотовым. «Верно то, что вечером 29 июня Сталин потерял самообладание, узнав, что немцы второй день хозяйничают в Минске, а западнее столицы Белоруссии враг захлопнул капкан вокруг основной массы войск Западного фронта, что значило: путь гитлеровским войскам на Москву открыт.
Не дождавшись очередного доклада наркома обороны Тимошенко и начальника Генштаба Жукова об оперативной обстановке, Сталин с рядом членов Политбюро внезапно появился в Наркомате обороны.
Это был самый опасный момент во взаимоотношениях верховной государственной власти и высшего командования Вооружённых Сил СССР, была грань, за которой мог последовать взрыв с самыми тяжёлыми последствиями. Подробно расспросив Молотова о том, как всё происходило, я, работая над второй книгой «Войны», написал главу, стараясь не смягчать в ней остроты случившегося, но и не давать неприятных деталей: уж в очень грубых, взаимно оскорбительных и нервных тонах вёлся разговор, с матерщиной и угрозами…
Ссора закончилась тем, что Жуков и Тимошенко предложили Сталину и членам Политбюро покинуть кабинет и не мешать им изучать обстановку и принимать решения».
Как видим, это была не просто ссора по поводу, а принципиальная схватка, которая определяла дальнейшие взаимоотношения. Без бабьих слёз, на повышенных тонах, с матерщиной. Чтобы не доводить дело до крайности, до рукоприкладства, в таких случаях кто-то должен отступить. Самый мудрый и сильный. И он отступил.
Историк Николай Зенькович, уже со слов Стаднюка, пересказывает историю схватки в наркомате так: «Ссора вспыхнула тяжелейшая, с матерщиной, с угрозами. Сталин материл Тимошенко, Жукова и Ватутина, обзывал их бездарями, ничтожествами, ротными писаришками, портяночниками. Нервное напряжение сказалось и на военных. Тимошенко с Жуковым тоже наговорили сгоряча немало оскорбительного в адрес вождя. Кончилось тем, что побелевший Жуков послал Сталина по матушке и потребовал немедленно покинуть кабинет… Изумлённый такой наглостью военных, Берия пытался вступиться за вождя, но Сталин, ни с кем не попрощавшись, направился к выходу. Затем он тут же поехал на дачу».
Похоже, что именно с дачи в этот день Сталин и приехал к Тимошенко и Жукову. Нагрянул вместе с членами Политбюро, чтобы навести порядок в наркомате.
По воспоминаниям тех, кто его сопровождал, он в сердцах выпалил, когда шли к поджидавшим их машинам с охраной: «Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, всё это просрали…» Разговор с военными впечатлил его сильно.
Вот так, от микояновской политкорректности в пользу Хрущёва, история, когда нашёлся конец верёвочки, откочевала к жуковским матюкам. В истории вообще очень важно ухватиться за конец верёвочки…
Сам же маршал по поводу известного разговора в наркомате в своих мемуарах продемонстрировал верх сдержанности: «Ставка и Генеральный штаб тяжело восприняли известие о том, что нашими войсками оставлена столица Белоруссии». И далее, чуть ближе к теме: «29 июня И. В. Сталин дважды приезжал в Наркомат обороны, в Ставку Главного Командования, и оба раза крайне резко реагировал на сложившуюся обстановку на западном стратегическом направлении». Ни о «портяночниках», ни о «писаришках», ни о своём срыве в мать-перемать маршал вспоминать не захотел.
Подобный «разговор по душам» вскоре повторится, но о нём – в своё время.
