Из Стрелковки и Чёрной Грязи прилетали безрадостные вести: многие зажиточные хозяйства, соседи и однофамильцы попали в списки на раскулачивание. Верно заметил один из биографов Жукова: «Советская власть как катком прошлась по Пилихиным»[42].
Из Москвы в Гжатск была выселена семья (жена и сын) двоюродного брата Ивана Михайловича Пилихина. Благо что не на Енисей…
Жуков помочь брату ничем не смог. Лошадей его изъяли. Конюшню и московскую квартиру тоже.
Племянник Жукова Анатолий Пилихин, со слов родственников, так описал мытарства Ивана Михайловича Пилихина: «Следователь требовал от богатеев отдать государству их золото. На одном из допросов супруга скорняка Ольга Игнатьевна вынула из ушей золотые серёжки и отдала их в руки следователю со словами: «Нет у нас, кроме этого, никакого золота. Всё, что имелось у мужа, он отдал». По возвращении семьи из ссылки в 1930 году выяснилось, что их квартиру занимает представитель власти, проводивший следствие и получивший на лапу серёжки, которые носила его половина с выпученными глазами. Бездомным ничего не оставалось, как поселиться в подмосковном Новогирееве у родителей Ольги Игнатьевны»[43].
Иван Михайлович до войны преподавал в одном из ремесленных училищ Москвы скорняжное дело, которое знал в совершенстве. Часто сетовал на то, что не стало хороших мехов, что не на чем учить молодёжь. Потом его пригласили в меховое ателье Московского художественного академического театра. Однажды ему поручили выполнить срочный заказ, поступивший от некоего солидного заказчика. Нужно было подобрать по окрасу и рисунку шкурки чёрно-бурых лисиц и сшить женскую шубу по размеру, указанному заказчиком, но без предварительной примерки. Шуба заказывалась для некоей особы, имя которой тоже не называлось. Работали бригадой. Срок – трое суток и ни часа больше. Иван Михайлович потом рассказывал: однажды во время работы погас свет. Из ателье тут же позвонили в Мосэнерго, заведующий требовательно заявил, чтобы подачу электричества немедля возобновили, иначе будет сорван заказ самого товарища… Берии. Буквально через десять – пятнадцать минут лампочки над столами зажглись.
В другой раз «левой» заказчицей Ивана Михайловича была актриса Любовь Орлова. Ей, уже как положено, с примеркой, он шил из щипаной нутрии шубу «под обезьянку». Орлова была очень довольна и расплатилась щедро.
Вдова Михаила Артемьевича, умершего в 1922 году, Ольга Гавриловна, узнав об «уплотнении», дожидаться унижений не стала, вместе с дочерями и внуками уехала из Москвы в Чёрную Грязь, подальше от Москвы и бурных событий новой жизни. В Чёрной Грязи у Пилихиных был добротный кирпичный дом с надворными постройками и флигелем для гостей. Родовую усадьбу Михаил Артемьевич при жизни не оставлял своими деятельными заботами, вложил кое-какие денежки и в её обустройство, надеясь доживать свой век в тишине и покое на лоне природы. Михаил Артемьевич, слава богу, отошёл в мир иной вовремя. А вот его семью постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» настигло в 1930 году в Чёрной Грязи: решением местных властей вдову Ольгу Гавриловну, дочерей и внуков из дома выселили во флигель. Скот реквизировали и угнали на колхозный двор.
Сестра Анна Михайловна тут же поехала к Жукову и со слезами рассказала всю историю их выселения. Жуков был оглушён произошедшим.
Среди командиров уже ходили невесёлые разговоры о том, что в деревне снова происходит что-то не то, что во многих областях снова начались бунты и открытые выступления, что власти на местах слишком вольно применяют к действительности положения постановления Политбюро. Многие родом были из деревни, там оставались родители, родня.
По словам Анны Михайловны, брат на этот раз вступился за них, написал в сельсовет письмо – «прислал бумагу, что семья раскулачиванию не подлежит» и подтвердил своё близкое родство с Ольгой Гавриловной и сёстрами. После этого дом Пилихиным вернули. Но реквизированный скот с колхозного двора забрать не удалось. В 1934 году Ольга Гавриловна умерла, и пилихинское семейство снова выселили в тесный флигель.
Так и жила Анна Михайловна, скрепя сердце безмолвно наблюдая, как новые хозяева постепенно разрушают родительский дом.
Но дожила Анна Михайловна и до лучших времён, до торжества справедливости. Уже в 1991 году глава Угодско-заводской районной администрации Василий Прокопович Чурин, узнав всю историю, рассудил дело так: никаких документов на дом нет, ни колхозных, ни пилихинских, но ведь маршал ясно написал в своих мемуарах, как ходил в Чёрную Грязь к своему дяде Михаилу Артемьевичу именно в этот дом, что ночевал там с двоюродными братьями после гулянок. А раз так, то по закону и по справедливости этот дом должен принадлежать дочери строителя и владельца этого дома…
И Жуков до этого времени не дожил. В 1964 году во время очередного приезда на родину он навестил сестру. Дом дядюшки Михаила Артемьевича был ещё чужим. Он посмотрел на него издали и сказал сестре:
