На мой вопрос, почему так поздно подано на меня заявление, так как прошло полтора-два года от событий, о которых упоминается в заявлениях, ответ был дан:
– Мы боялись Жукова, а теперь время другое, теперь нам открыли глаза арестами.
– Второй вопрос: об отношении к Уборевичу, Сердичу, Вайнеру и другим «врагам народа». Спрашивается, почему Уборевич при проверке дивизии обедал лично у вас, товарищ Жуков, почему к вам всегда так хорошо относились «враги народа» Сердич, Вайнер и другие?
Затем выступил начальник политотдела 4-й кавдивизии С. П. Тихомиров. Все присутствовавшие коммунисты ждали от него принципиальной политической оценки деятельности командира-единоначальника, с которым он проработал несколько лет в дивизии. Но, к сожалению, его речь была ярким примером приспособленца. Он лавировал между обвинителями, а в результате получилась беспринципная попытка уйти от прямого ответа на вопросы: в чём прав и в чём не прав Жуков? Тихомиров уклонился от прямого ответа. Я сказал коммунистам, что ожидал от Тихомирова объективной оценки моей деятельности, но этого не получилось».
Жуков знал, что Тихомирова в 4-й кавдивизии недолюбливают за мягкотелость и некоторую беспринципность. Хотя человеком он был неплохим, и Жуков в своё время с ним ладил. Но это выступление на партактиве… Расчёт оказался верным. Коммунисты выслушали его выступление и записали в итоговое решение: «Ограничиться обсуждением вопроса и принять к сведению объяснение товарища Жукова К. Г.». А ведь планировалось исключение из партии. По сути дела, приговор выносился на партсобрании товарищами по партии, сослуживцами. Приговором было исключение из партии. А потом включался стандартный механизм. Во всяком случае, так было, когда в НКВД после «кровавого пса» Ягоды пришёл «кровавый карлик» Ежов. К слову сказать, повезло тем, кто дожил, даже с расстрельными приговорами, до 1938 года, когда Наркомат внутренних дел возглавил Лаврентий Берия. Но не всем. И всё же дела многих обречённых пересмотрели. Часть арестованных была освобождена из-под следствия за недостаточностью улик и даже восстановлена в кадрах РККА. Другая, более многочисленная, освобождена с той же формулировкой, в возвращении в армию им было отказано, но на гражданке они маялись недолго – началась большая война, и все они пришли в военкоматы, предъявили свои документы, и им были возвращены их полковничьи и майорские петлицы, они получили наскоро сформированные бригады, батальоны и роты и ушли на фронт командирами. Некоторые войну закончили генералами, командирами корпусов и дивизий, Героями Советского Союза.
Достучался-таки до совести своих сослуживцев, по сути дела, казалось, обречённый Жуков. А ведь кто-то, за спиной, уже делил трофеи…
В личном деле маршала хранится выписка из одного донесения. Донесение или донос, судите сами. Поступил этот документ «куда следует» буквально в канун осенних манёвров. Бдительные товарищи будто стремились предупредить события, в которых командир 4-й кавдивизии может ярко продемонстрировать высокую боевую выучку своих полков и отличиться в очередной раз.
«Выписка
из донесений ПУОКРА и политорганов ЛВО на лиц ком. и нач. состава, проявивших отрицательные настроения и о которых поступили те или другие компрометирующие заявления военнослужащих.
<…>
Московский военный округ.
Жуков – командир 4-й кавдивизии (БВО).
Группа слушателей Академии им. Фрунзе из БВО и 4-й кд прямо заявляет, что Жуков был приближённым Уборевича, во всём ему подражал, особенно по части издевательства над людьми.
ВРИД начальника ОРПО ПУ РККА
дивизионный комиссар КОТОВ.
10 августа 1937 года»[54].
Донос для тех времён и нравов классический. Ничего конкретного, никаких имён и свидетелей – «группа слушателей…». При сколько-нибудь внимательном прочтении документа понимаешь, что основные «компрометирующие заявления» заключаются в том, что Жуков подражал Уборевичу, «особенно по части издевательства над людьми». Отсутствие содержательной части, по всей вероятности, объяснялось тем, что донос как особый жанр требовал совершенно определённого наполнения. А для этого, как уже было сказано, существовала особая процедура: партсобрание – арест – следствие – суд. Так что в подвалы НКВД, где безостановочно вращались кровавые жернова, пожалуй, самой драматичной страницы сталинской истории, человека, партийца, сталкивали товарищи по партии, по оружию.
