Поехал в Москву без шашки. Как и было приказано, первым же поездом, даже не забежав домой. Шашку отстегнул и повесил на спинку стула. Из-под стола достал чемоданчик, где лежала дежурная смена белья, бритвенный прибор и всё то немногое, что необходимо в дороге. Доброжелательный тон адъютанта наркома обнадёживал. По рассказам сослуживцев он знал, как брали командиров его ранга оперативные работники НКВД: на промежуточной станции, не доезжая до Москвы, прямо в вагоне…
Перед Москвой некоторое время провёл в напряжении. И в какой-то момент даже отчаянно подумал, что напрасно не взял шашку…
Из разговора с Константином Симоновым: «На Халхин-Гол я поехал так – мне уже потом рассказывали, как всё это получилось. Когда мы потерпели там первые неудачи в мае – июне, Сталин, обсуждая этот вопрос с Ворошиловым в присутствии Тимошенко и Пономаренко, тогдашнего секретаря ЦК Белоруссии, спросил Ворошилова: «Кто там, на Халхин-Голе, командует войсками?» – «Комбриг Фекленко». – «Ну а кто этот Фекленко? Что он из себя представляет?» – спросил Сталин. Ворошилов сказал, что не может сейчас точно ответить на этот вопрос, лично не знает Фекленко и не знает, что тот из себя представляет. Сталин недовольно сказал: «Что же это такое? Люди воюют, а ты не представляешь себе, кто у тебя там воюет, кто командует войсками? Надо туда назначить кого-то другого, чтобы исправил положение и был способен действовать инициативно. Чтобы мог не только исправить положение, но и при случае надавать японцам». Тимошенко сказал: «У меня есть одна кандидатура – командир кавалерийского корпуса Жуков».
«Жуков… Жуков… – сказал Сталин. – Что-то я не помню эту фамилию». Тогда Ворошилов напомнил ему: «Это тот самый Жуков, который в 37-м прислал вам и мне телеграмму о том, что его несправедливо привлекают к партийной ответственности». – «Ну и чем дело кончилось?» – спросил Сталин. Ворошилов сказал, что ничем, – выяснилось, что для привлечения к партийной ответственности оснований не было.
Тимошенко охарактеризовал меня с хорошей стороны, сказал, что я человек решительный, справлюсь. Пономаренко тоже подтвердил, что для выполнения поставленной задачи это хорошая кандидатура.
Я в это время был заместителем командующего войсками Белорусского военного округа, был в округе в полевой поездке. Меня вызвали к телефону и сообщили: завтра надо быть в Москве. Я позвонил Сусайкову. Он был в то время членом Военного совета Белорусского округа. Тридцать девятый год всё-таки, думаю, что значит этот вызов? Спрашиваю: «Ты стороной не знаешь, почему вызывают?» Отвечает: «Не знаю. Знаю одно: утром ты должен быть в приёмной Ворошилова». – «Ну что ж, есть!»
Поехал в Москву, получил приказание: лететь на Халхин-Гол, и на следующий день вылетел».
Прежде чем отправиться к новому месту службы, Жуков навестил московскую родню. Сразу из Генштаба поехал в Брюсов переулок. Родные, хоть и не ждали его, да ещё в столь поздний час, но несказанно обрадовались. Обнялись и тут же начали хлопотать вокруг стола.
Пока Клавдия Ильинична накрывала на стол, а брат бегал в ночной магазин за водкой, Жуков написал письмо жене.
А между тем в Смоленске Александра Диевна, узнав об экстренном вызове мужа в Москву, не переставала рыдать. Насмотрелась на аресты в гарнизоне. На то, как офицерские жёны, ещё вчера счастливые и беззаботные, в один момент оставались без мужей, а их дети без отцов, без крыши над головой, без средств к существованию. Из Генштаба он позвонил ей. С трудом успокоил. Уговорил, чтобы до его письма из Москвы, в котором он всё обскажет ей, сидела дома и ничего не предпринимала самостоятельно, ни с кем не обсуждала его отъезд и вообще поменьше разговаривала, даже с самыми надёжными подругами. Знал её характер – сгоряча может наговорить много лишнего.
