Колени подкосились, и я снова упала на землю. Не в силах встать, я подползла к краю обрыва по кровавому следу. Внизу бурлили тёмные воды.
Моё сердце замерло. Тэхён стоял рядом всего пару минут назад. Держал меня за руку. Шептал моё имя.
А теперь его больше нет.
Всю ночь до рассвета я бродила по берегу, всматриваясь в каждую тень, в каждый камень, напрягая глаза. Утренняя роса липла к коже.
В панике я держалась лишь за эту мысль. Разве он мог умереть? После того, как нить его жизни столь плотно переплелась с моей?
Тёмный силуэт всплыл на поверхность воды. У меня перехватило дыхание.
– Тэхён!
Я бросилась вниз по склону, спотыкаясь на ходу, и нырнула в воду. Я обвила руками своего возлюбленного, вспоминая о том, как он возвышался надо мной в книжной лавке, как его ладонь ложилась на мою талию, как он шептал моё имя,
Меня схватили за ворот
– Ты с ума сошла?! – кричала Юль.
Она вместе с Суён вытащила меня из воды, и я поняла, что сжимаю в объятиях путаницу пустых рыболовных сетей.
Я впилась ногтями в плотную бечеву и покачала головой, не в силах стерпеть боль, разрывающую мне сердце. Он пропал, и его больше нет. Мне не хотелось, нет, я не могла в это поверить, не могла даже помыслить… Не смела произнести это вслух.
Мой Тэхён. Мёртв.
Мимолётность жизни… Я бесконечно прокручивала в голове то, что сказал мне однажды Вонсик.
Я не могла знать наверняка, что такое любовь, но на второй месяц воспоминания о Тэхёне представлялись мне потрёпанной книгой. Корешок помят, страницы влажные от слёз. Рассказ невыносимо печальный, но ты перечитываешь его без конца, отчаянно пытаясь сохранить в памяти. Я хваталась за каждую крупицу наших совместных минут, боясь, что, забыв о Тэхёне, я предам его, оставив навсегда в холодной могиле реки.
Поэтому держалась за его призрак.
В конце долгого дня, уставшая после ухода за сестрой, которой становилось то лучше, то хуже, я обращалась к воспоминаниям о Тэхёне. Однажды утром мы получили письмо от бабушки; она не могла больше нас принять, боясь, что скажут другие жители деревни. В тот день Суён чувствовала себя особенно несчастной. Ни мне, ни ей некуда было пойти, кроме как в заброшенную хижину в горах, ту самую, в которой я скрывалась перед восстанием. И если бы не Юль, моя сестра, возможно, навсегда погрузилась бы в пучины отчаяния.
Жизнь обычных жителей страны вовсе не улучшилась после государственного переворота. Они пострадали от роскошных наград, обещанных чиновникам, поддержавшим новую власть. Их земли раздавали как подарки. Налоги для знати отменили, и это бремя полностью легло на народ. По стране начали подниматься как небольшие, так и крупные восстания разгневанных земледельцев и обделённых чиновников.
Сильнее всего меня терзали мысли о женщинах, похищенных Ёнсан-гуном. Их распределили между лидерами восстания и солдатами, охранявшими границы, словно праздничные сладости жадным до угощения детям. Больше всех наложниц забрал вовсе не Опарыш, а заместитель командира Пак и построил отдельное поместье, чтобы поселить их там, вдали от чужих глаз.
Мне больно было думать о стране, поэтому я сосредоточилась на уходе за сестрой. Разминала цветы бальзамина и покрывала её ногти целебной пастой.
– Сегодня утром заходила Юль, – тихо произнесла Суён, держа руки перед собой. – Она сказала, что бывший ван почил.
Я подняла взгляд. Всё утро я провела за сбором трав и разминулась с Юль.
– Как он погиб? Его отравили? Зарезали? Задушили?
Суён тяжело вздохнула.
– Попытки убийства были, но их все отразили ещё верные Ёнсан-гуну солдаты, которые его охраняли. Он… умер естественной смертью. От болезни.
Я прикусила губу, оцепенев от разочарования.
– Ван Чинсон-тэгун[7] не казнил тирана, несмотря на все его злодеяния, а теперь ему позволили мирно умереть от болезни? – прошипела я дрожащим голосом. – Где же наказание? На месте вана я бы четвертовала…
– Ёнсан-гун тоже раньше был ваном, и многие остались преданы ему, – напомнил Ворон, державший дозор у входа в хижину. Он сам вызвался оберегать мою сестру и загораживал её от Опарыша подобно горе. – В нашей стране просто не принято убивать тех, кто был однажды избран небесами.
Горькое разочарование сдавило мне горло болезненной петлёй. Я попыталась его сбросить. Наше государство едва ли не лежит в руинах, но я бессильна это изменить. Зато могу заботиться о сестре, бережно заворачивать её пальцы в мягкие листья, красить ей ногти в бодрый оранжевый оттенок.
Я надеялась, что мамина примета верна, и, если цвет сохранится надолго, к первому снегу Суён обретёт настоящую любовь. Ведь я искренне желала сестре счастья и мечтала снова увидеть, как сияют её глаза.
– Потом я обработаю твои ногти, – прошептала Суён.
Боль скрутила мне сердце.
