— Ну, ты-то можешь позволить себе некоторое свободомыслие, — неуверенно начал Саттар, — а вот если я… И потом… как быть в конкретной ситуации? Ну, вот пришлось защищаться — а ты не убит и не ранен? Как доказать, что ты не виноват? Был у тебя иной выход, кроме смерти и тюрьмы?
— Хорошо, я ничего не буду от тебя скрывать… Да, я сам поражаюсь, почему через эти судебные очерки нам с таким маниакальным упорством вдалбливают идею: преступники — не хуже вас, то есть вы — не лучше преступников, в других условиях все были бы такими же? И изображают их там… почти как нас — с правильно поставленной речью, в общем нормальными интересами… А довелось бы тебе почти с рождения жить в семье, где человек, которого ты считаешь отцом, почти с рождения же ненавидит тебя — и за что? Просто за раннее развитие, за то, что много читаешь, что в первом классе давно уже перерос уровень третьего? — как громом поразили Кламонтова (здесь) его же слова (там). — Орёт, что его не уважают и тебя воспитывают в неуважении к нему, швыряет мебель… Особенно — если ты очень устал в школе и не успел сделать домашнее задание, или просто опоздал на урок. Учителя же свои доносы родителям в дневниках для того и пишут! А ты пока не знаешь, что это — и не родители, ты усыновлён, а сам неизвестного происхождения, как и Вин Барг! Вся разница — что в записке, с которой тебя подкинули к роддому, было полное имя: Хельмут…
— И… зачем такой человек тебя усыновил? — вырвалось у Саттара.
— А кто их знает, зачем усыновляют детей, если потом ненавидят? И зачем такие работают в школе — тоже… А в любой официальной организации над тобой только посмеются! Как будто ты в 8 лет — не личность, и у тебя никакого человеческого достоинства! Но хорошо хоть… потом наконец свалился с балкона, и избавил всех от своего мерзкого присутствия…
(«Свалился? Или я его… сам? Балкон после дождя скользкий… И я же помню, как это… было бы!»
«Hy, а что делать? Как защитить себя — в 8 лет? — вырвалось и у Вин Барга. — Так что не реагируй! Даже на это…»)
— …Так и то: опять же, через два года, откуда-то взялся «несчастный человек», которому, видите ли, не обойтись без женской поддержки… А моей… мачехе, соответственно, без мужской, — продолжал Кламонтов (там). — Это, видите ли, «личная жизни» взрослых — а дети должны что-то там «понять»!.. И вот представь: все мои вещи, даже книги, с которыми я особенно не хотел расставаться — проданы; и мы тремя самолётами подряд летим даже непонятно куда — в какую-то деревню при исправительной колонии, где служит этот «нecчастный человек»! А там и школа — в нескольких километрах пути грунтовой дорогой, и мачехе — я уже знал, что она мне не родная — с её высшим образованием предложили «место» на колхозной ферме…
— И чем кончилось?..
(Но… уже сразу — как бы копия историй и Минакри, и Лартаяу!)
…— Он тоже стал требовать уважения к себе, — стал объяснять Кламонтов (там). — Да так, что мне пришлось разорвать верёвки, которыми я был привязан, и выбить из его рук кастрюлю с кипятком, что… предназначалась мне. А так — всё выплеснулось на него самого… Вот и информация к размышлению: преступники — такие же люди, как мы, или нет? Но потом… Тут же, представь — суд, и мачехе дают пять лет за «превышение обороны», так как сам я за счёт скрытых резервов организма сделать это будто бы не мог! И, если бы я сразу не отправил письмо в газету… А это было трудно — мне же казалось, что за мной постоянно следят охранники из этой колонии. Даже в школе… Ну, тогда, в 10 лет, я так подумал…
— И… что ты написал? — вновь только и переспросил Саттар.
— Всё… И как проходил этот суд… как их судили обоих вместе… И его, который, не задумываясь, пошёл бы на убийство, и её — которая даже не успела прийти мне на помощь… И прямо там же оглашали «факты»: что он — якобы самый молодой по возрасту в стране бывший партизанский связной, 33-го года рождения; а потом — сын полка, дошедший с какой-то сверхособой партизанской частью до самого Берлина; и потом ещё — служил на флоте, и там участвовал в тушении склада боеприпасов на авианосце в открытом море; и ещё совершил «благородный» поступок — имея уже одного слабоумного ребёнка и безнадёжно больную жену, взял и до меня ещё одного ребёнка из детдома, и даже в местной газете писали: вот, мол, пример для здоровых малодетных родителей! Хотя что за «благородство» — если тот через год снова остался без матери, и из него — рядом с этим извергом и его слабоумным сыном — тоже вырос какой-то дикий психопат? Под чьей опекой я, кстати, и остался бы — если бы из газеты, куда я написал, вскоре не приехали корреспонденты, и во всём не разобрались…
— И что выяснилось? — Саттар и тут не выдал своих чувств.
