И пусть плывут по потолку, обитому чем-то мягким, разноцветные отсветы витрин, неоновых вывесок, и скачет по дороге, выхватывая неровности, желтоватый свет фар, и вспыхивают снежинки и брызги из-под колёс машины, проезжающей впереди, и навсегда над ними схлопывается глухая, выстоявшаяся темнота, лопаются пузырьки фонарей, теряясь в хитросплетениях ветвей, а над всем этим – выцветшие, нездорово-серые от отражённого света города облака, тяжёлые, насупленные облака, роняющие тёплые, сразу же тающие снежинки, и тёмные прожилки тополей над крышами пятиэтажек, и застывший в подсвеченном изнутри проёме двери одинокий силуэт; асфальт неровный, весь топорщится неуклюжими складками, весь в трещинах – могучий напор корней, гребешок деревянного стрельчатого забора, белеют острия в наивной попытке показаться нарядными; шевеление мокрого гравия под колёсами, выступающие из темноты бугорки дороги, а где-то далеко, над облаками, по-прежнему несутся в своём бесшумном круговом беге каменные шары, и в этих пустых, ледяных пространствах нет ни звуков, ни слов, ни радости, ни печали, есть только глухая, безучастная, холодная вечность, прекрасная и завораживающая своей неприступностью, и так легко в полусне охватить её, обнять туманным обрывком мысли, который тут же – как только приоткроешь глаза, рассеется, соскользнёт обратно в небытие, и ты – снова человек, простой человек, частичка тепла среди вселенского холода, и вместо необъятной вечности, неизъяснимой печали застывших в нерушимой тишине космических пространств – прилипший к стеклу прошлогодний лист с разбегающимися от стебелька бурыми прожилками, которые проявляются в свете одинокого фонаря, вместо звёздной, кружащейся бесконечности – рой снежинок, вьющихся в конусе света, вместо безмолвной музыки сфер, гармонии повторяющегося, размеренного движения – кряхтение мотора на подъёме избитой дороги, стеклянный хруст переключения передач, и какой-то упоительный восторг от невероятности того, что это железное существо каким-то загадочным образом живёт, движется и прячет тебя от мира, а планета неощутимо летит куда-то, за доли секунды проделывая расстояние, на которое здесь уходит час, два, и всё незаметно для тебя стремится куда-то, подчиняясь неведомой строжайшей логике – время, планеты, колёса, облака, стрелки на приборной панели, капли на стекле, вздувшиеся, готовые вот-вот лопнуть мохнатые облака, бусины фонарей, отплывающие в прошлое, биение сердца, которое теперь, в полусне, так легко почувствовать, начала, концы, дни, ночи, всё охвачено силой притяжения, и вращается, готовое вот-вот влиться в воронку прошлого.
Окна горели вразнобой, исчерченные, словно трещинами, ветвями. Подъезд оказался заперт, и я приплясывал перед дверью, оставляя в грязи мокрые следы, пока наружу не проскользнул кто-то невидимый в хрустящем дождевике. Я нырнул на лестницу, скользкой от пота ладонью хватаясь за перила, в темноте добрался до третьего этажа, нашёл квартиру и на ощупь проверил номер.
Что я сейчас скажу? Впрочем, какая разница…
Нащупал, но долго не мог решиться нажать пуговицу звонка. Прикосновение отозвалось далёкой трелью.
Сердце билось часто и сильно, я чувствовал его сквозь куртку, прижав ладонь. Жадно ждал шороха за дверью. Когда понял, что никакого шороха, никакого движения не будет, сам не зная зачем, позвонил ещё раз. И ещё. Тихо.
Снилась она, конечно. Пуговица, готовая оторваться, сверкала на солнце. Говорил ей что-то, она смущалась, теребила пальцами серёжку, на которую тоже больно было смотреть.
Проснулся посреди ночи. Между небом и землёй ровными белыми строками натянут снег, словно сейчас, ночью, когда никто не видит, проверяют зимние декорации. Не зажигая свет, пробрался к тумбочке и перетянул на стол, поближе к кровати, проигрыватель. Долго рылся в шкафу, пока на ощупь не нашёл нужную пластинку. Зажглась зелёная лампочка, в колонке ожил обещающий, успокаивающий треск, а потом в нём как будто открылась огромная глубина, неведомые космические пространства – первый аккорд органа.