– А разве нас? – она пожимает плечом под моей ладонью. – Были ли это мы? Но это не важно, главное то, что теперь нас никогда и ничего уже не разделит.
Она поднимает чемодан, какая-то рука, появившаяся из вагона, втаскивает его внутрь и помогает взобраться ей.
Заглядывая в тусклые окна, у вагона мнётся Слава. Подойти – значит навсегда запомниться ей именно в связи с ним, а этого не хочется. Натыкаясь на людей, я бегу к другому концу платформы, поезд, громыхнув, трогается и начинает набирать ход. До боли в глазах пристально вглядываюсь в окошки. Сквозь муть одного из них проявляется какое-то шевеление – значит, и она тоже всё время искала меня взглядом, и надо мной проплывает её лицо – это длится всего мгновение. Она улыбается и едва заметно кивает мне головой.
За её окном бегут, учащаясь, столбы фонарей и клёны, будочка стрелочника отсекает город, переключив его на однообразное мелькание деревьев лесопосадки. Я в это время уже перешёл привокзальную площадь, вскочил на подножку отправляющегося троллейбуса, успел увидеть Славу, открывшего тяжёлую дверь вокзала и глядящего то ли куда-то в небо, то ли мне вслед.
И вот – я в том самом кафе на окраине облетающего парка, за тем же столиком, разве что непривычно пуст стул напротив. Она кивнула, словно простила. И снова всё поняла…
Задев гулкое эхо помещения отодвигаемым стулом, прохожу к стойке.
Продавщица её возраста и даже чем-то похожая на неё, смеряет меня взглядом, особенно тщательно пройдясь по рукаву, испачканному о раздвижные дверцы троллейбуса.
Вот здесь мы сидели. Дёрнуло меня зайти сюда в этот день. И рогатая нога вешалки, на которой всё-таки есть инвентарный номер, и кадушка с окончательно засохшей пальмой, и хрипящий радиоприёмник, только на этот раз он бормочет голосом диктора новостей.
В парке одинокий дворник чесал тротуар граблями, без разбору сгребая багряные, апельсиновые, золотистые и медно-красные листья в общую кучу.
– А весной их будете жечь? – спросил я из-за спины.
– Ну, – не обернувшись, ответил дворник.
Сквозь заросли кустарника я пробрался к пустой «Орбите». Вот на этой лавочке мы сидели, ожидая нашей очереди кататься. Теперь здесь курили две старшеклассницы, обе со спины чем-то похожие на неё.
Не найдя, что спросить, нарочно стал топтаться по сухим листьям, чтобы заставить их обернуться. И зря: потому что в анфас похожесть улетучилась, будто рассеивающийся в воздухе едкий дым. На мгновение ветер забросил русые волосы обеих на лица, как будто силясь скрыть, что они – не те.
Когда я вернулся к скамейке, никого не было. Где они сейчас? А ведь так чётко отпечатаны их следы на мокрой земле. Отпечатки подошв тоже звёздочками, типовые – от макеевской обувной фабрики «Аспект». Будто здесь только что ступала она. И исчезло время, неумолимой преградой вставшее между нами.
Она видела из окна двор частного дома, чудом уцелевшего после застройки микрорайона, с угольным сараем, слаженным из дверей с облупленной краской – что увидит она завтра из окна? Завтра её, среди тысяч других пассажиров, проглотит пасть метро, за семьсот километров отсюда – её, ту, с которой мы гуляли вот в этом парке, с которой мы влезали на вот этот вот постамент – она хотела заглянуть в люк танка, ту, с которой мы шли под руку через дворы, которыми сегодня и я пойду к остановке. Позвонить в её квартиру, увидеть её родителей, спросить её телефон. Взять такси и догнать её поезд на следующей станции и, если не влезть в него без билета, то хотя бы просто увидеть её сквозь окно вагона. Ведь месяц жил спокойно, почти не думал о ней, а почему сейчас вдруг меня так пронзила, поразила эта встреча – да и почему я вообще пошёл на вокзал?
На постаменте, такой же, как и тогда, замер танк – засыпанный опавшей листвой, никому не нужный, он верно сторожит парк, нацелив дуло куда-то в просвет жидких октябрьских крон.
Расталкивая кустарник, я пробрался к площадке летнего кинотеатра. Кинотеатра не было уже много лет, под ногами, теряясь в жухлой траве, хрустело крошево битого стекла. Смахнув листья, сел на уцелевшую скамейку. Здесь было привычно думать о детстве, когда эта часть парка, заросшая и заброшенная, казалась мне каким-то таинственным запретным миром, когда я не знал, чем заканчивается аллея и смутно предчувствовал за ней что-то чудесное, а против воли думалось о ней… Час назад она была на вокзале, в пыли платформы отпечатывались звёзды с острыми лучиками – там, где она прошла – где она теперь, на каких улицах, в каких дворах будут оставаться эти звёздочки через день, через неделю, через месяц… Кто и когда заметит, что она оставляет именно такой след, кто – так же, как и я – ища его, будет повсюду вглядываться в дорожную пыль, в грязь, в снег?