Казалось, тогда, три сотни лет назад, он всё знал, этот Альбинони. Знал, что будет эта нестерпимо долгая ночь, что она уедет, что она сейчас, под эту музыку, будет где-то далеко-далеко, в плацкартном вагоне, сквозь снежные поля нестись к горизонтам, о которых она мечтала, что звёздочки её следов на перроне навсегда гаснут под первым октябрьским снегом, который растает к утру и будет клубиться паром над теплотрассой, что никогда не будут больше идти под руку на далёкий свет фонарей те двое, которые родятся через три сотни лет, которые растворятся в этом мире, как этот внезапный снег, через триста с небольшим лет, исчезновения которых земля не заметит ни через сто, ни через тысячу лет, никогда, а она, эта мелодия, будет звучать здесь, где был я, и за семьсот вёрст отсюда, там, где была она, и там, где мы никогда не были, там, где был Альбинони, и на другом конце земного шара, там, где сейчас день, там, где сейчас жара и где ходят в шортах и с короткими рукавами, и о каждом она, эта мелодия, будет знать всё, и каждому расскажет среди всего прочего и о нас, простая, но переполненная каким-то огромным, всеобщим смыслом – так в крохотной капле воды вмещается вогнутый отражённый мир.
По щекам щекотным теплом поползли слёзы. Не вытирал их, а просто смотрел на отсветы фонаря, размытые в одно пятно путеводного света, их не нужно было вытирать, потому что это были слёзы о нашем путешественнике во времени, затерявшемся в веках навсегда, о других ночах, когда я ребёнком, тайком выбравшись из комнаты, смотрел с кухонного подоконника на этот бирюзовый фонарь и на звёзды, пытаясь ощутить, понять их движение, об Альбинони и том далёком, прекрасном веке, когда впервые прозвучала эта мелодия, о далёких безымянных деревнях, полустанках с домами в три окна, которые сейчас проносятся мимо неё, о незнакомом городе, который вокзальной толчеёй и грохотом метро встретит её этим утром, о лунном свете, невесомо лежащем на парте, которой когда-то – среди многих других – касались и её руки, о времени, несущем сквозь космические пустоты каменные шары, о всех, всех, кто с поверхности земли неизбежно сойдёт под землю, об эрдельтерьере Гудвине, пропавшем в далёком детстве, которым до сих пор пахнет одеяло, который рычал у дверей, не выпуская меня из комнаты, таскал по привокзальному скверу сани со мной, завёрнутым в это одеяло, тогда огромное для меня, о его собачьей жизни, навсегда растворившейся в круговороте прочих, людских и собачьих жизней, о белых бабочках яблоневых цветов, некогда увидевших нас с ней вместе, ещё счастливых – и отлетевших в небо, на белизну облаков, словно на свет лампы, не зная, что им никогда не достичь этих облаков, как нам с ней никогда не достичь тех горизонтов, о которых она мечтала, как ладошкам осенних листьев – солнечным – никогда не коснуться солнца, как мне никогда не коснуться её руки…
Я по другой, не связанной с ней случайности – оказался там через год. Жил на съёмной квартире, в единственной комнате держался стойкий запах кошачьей мочи, хотя кота давно уже не было.
Дни – одинаковые, размеренные – сливались в сплошной поток…
Утром я ехал в центр, вечером – к той, другой, с которой мы делили одиночество в чужом городе. Она была старше меня, и чтобы это не так бросалось в глаза, я отпустил жёсткую бородку. Коричневый костюм остался в Макеевке, я стал носить кожаное пальто и шапку с наушниками, из тех, вид которых раньше заставлял меня, презиравшего шапки принципиально, снисходительно улыбаться.
Иногда – когда я оставался один и никуда не нужно было спешить – я сходил на станции «Гидропарк» и по пустой платформе, по гулкому переходу спешил к тропинкам, засыпанным листьями, столь яркими, от взгляда на них невольно жмуришь глаза, к воде – сидеть на каком-нибудь корне, узловатым сгибом выступающем из земли. Меня не останавливал даже дождь, звонко стучащий о шапку, я шёл под своды ветвей, при касании бросающих мне за ворот ледяные капли, и знал – я здесь один, на всём острове – никого, кроме меня.
Возвращался по мосту через огромный водный простор – такой даже Славе не переплыть – к ровному пунктиру фонарей на том берегу. Из вентиляции в вагон рвался дождь и снег…
В одно из таких возвращений на краю зрения мелькнуло что-то знакомое, сердце подпрыгнуло, я рассматривал её отражение в противоположном окне, в какой-то момент мне пришло в голову, что и она меня тоже видит – подойти, но что ей сказать? О Славе можно было не думать, движущиеся спины заслонили её от меня, а когда толпа рассеялась по вагону, на её месте никого не было.
На следующей станции перебрался в обратную электричку, зачем-то расталкивая людей, побежал вверх по эскалатору – догоню её, подойду к ней – пусть не знаю, что ей скажу! Или хотя бы увижу её со спины…
Растекалась толпа, она могла сесть в автобус, могла спуститься в подземный переход или пройти через площадь.