Дойдя до его дома, по привычке ищу глазами балкон. Всё заплетено уже сухим диким виноградом, от которого в комнате, должно быть, неизменно стоит дремотный, таинственный полумрак.
В ответ на звонок – какое-то осторожное шевеление. Острая точка света в глазке на мгновение гаснет, потом вспыхивает вновь.
За дверью воцаряется вопросительная тишина. Неисправный замок несколько раз бестолково щёлкает вхолостую, наконец нужные детали соприкасаются, и в проёме двери, плечами заслоняя тусклый свет мутного окна, вырастает Слава.
– Бороду отпустил?
Всё та же застиранная до скатавшихся шариков серая фланелевая рубашка, только куда-то пропала вечно торчащая из нагрудного кармана трёхцветная авторучка, в волосах – едва заметной сединой – кошачьи шерстинки.
– Проходи.
Его широкая спина, на мгновение заслонив свет из кухни, исчезла в дверном проёме.
С обувной тумбочки спрыгнул кот и с осторожностью неузнавания принялся смотреть на меня бессмысленными жёлтыми глазами.
Как давно я не был здесь! А всё осталось таким же. Ковёр на стене, неровный, скользкий линолеум, бормотание и фырканье холодильника, на подоконнике – давно засохший столетник. Кот улёгся на столе и продолжал безразлично смотреть на меня.
– А где гитара?
– Продал, – пожал плечами Слава.
– Зачем?
– А зачем она мне? – удивился он и начал задумчиво мять рукой подбородок. – А вот у меня не растёт что-то борода. Не знаешь, может, крем какой-нибудь есть, чтобы волосы росли лучше?
Шаркали старые часы, нарезая тишину на ровные доли. Где-то за стеной шевелилась вода в трубах отопления.
– А чем вообще занимаешься? – спросил я.
– Да так… ничем.
– Лежишь?
Пожал плечами:
– Бывает. Телевизор ещё смотрю.
– И что там?
– Да новости.
– Хорошие хоть?
– Да так…
В окнах стояло сырое, выстывшее небо октября, тёмное сквозь гардину. И странным казалось, что под ним суетятся люди, бегут куда-то, прячась на ходу под тёмно блестящие купола взрывающихся зонтов. Это небо как будто исключало всякое движение под ним, своей суровостью не допуская суеты, а тараканья суета улиц всё равно кипела, такая же, как всегда.
Берёза под ветром всплёскивала ветвями, они ложились на небо штрихами косых линий. Вот сейчас эти линии накроют трубу котельной, черкнут по ней, и я встану, чтобы уйти, подумал я и невольно удивился, что так жду этого.
– Ну, заглядывай как-нибудь… – предложил с неохотой Слава.
– Обязательно, – соврал я.
– А какие люди в столице? – окликнул меня, когда я был уже на лестнице.
– Разные…
– Ну, такие же, как у нас? Может, на лицо другие? Или одеваются не так, как мы? Или говорят по-другому как-то?
– Да люди как люди…
– Возвращаться будешь? – спросил он, через перила свешиваясь в пролёт.
– Не знаю…
– Ну, как вернёшься, заходи тогда… посидим…
Когда я проходил мимо её дома, на третьем этаже светилось её окно – кто знает, она ли там была или кто другой?
Тогда, три года назад, мы – я и Слава – стояли на этом же месте, под этим окном, только тогда ещё здесь была беседка, вся в диком винограде, от которой осталась одна бетонная плита, служившая полом, и ржавый штырь, на котором держался стол.
– Интересно, что она сейчас делает? – Слава смотрел вверх немигающими глазами и не мог скрыть глуповатую улыбку счастья. – Представь, может быть, она читает моё письмо.
Тёмным пятном мелькнул за шторой чей-то, может быть, её силуэт, и Слава дёрнул меня за рукав:
– Пойдём.
Этажом выше её балкона старичок в клетчатой рубахе курил и стряхивал пепел в жестяную банку, снаружи прилаженную к раме. Он видел уже всё в жизни, и никакого дела ему не было до нас, и от этого ощущения чьего-то всезнания особенно остро думалось о времени.
И Слава, чтобы сменить тему разговора, пошёл даже на то, что вспомнил о нашей книге:
– Мы не решили… Он ведь встретит себя?
– Двойника? Нет, он никогда не должен встретить своего двойника. Это первое правило путешественника во времени.
За домом набросился ветер – растрепал волосы, парусом надул куртку. Среди городской суеты, окон этот ветер был какой-то нездешний, и казалось, будто всё вот-вот рассыплется под ним, как картонные декорации.
И я сидел на скамейке под окнами её дома. Голубой, ледяной свет фонаря, но совсем не холодно. Ветер волочил по асфальту полиэтиленовые пакеты, они, круглясь и надуваясь под ним, переваливались с ручек на раздутые бока. Ветер мелко стучал по асфальту дробью несущихся куда-то пустых сигаретных пачек, катил на меня пустые пластиковые бутылки, звонко подпрыгивавшие на бугорках, с шарканьем протягивал ломкие, сморщенные листья, грохотал железом на крыше какого-то из домов, и дом хлопал им, как крылом, словно силясь взлететь, вырваться из тяжёлой рамы окружавших его серых многоэтажек.
Заведующий отделом писем