Во Владимирской Мещере, у Муромского леса, у деревни в ряду прочих неприметной, поодаль за срубленными «в лапу» амбарами, протекала речка-невеличка. За ней виднелся луг, несравненно способный для коровьего пропитанья. А за ним – пожалуйста, кому надо – безымянный овраг. И темный, и сырой, и неуютный, однако мохноногой таволге безо всякого спора симпатичный.
Вымахала она чуть не в рост человека. Много там толпилось вязолистных дудочек. Именно что видимо-невидимо. С малахитовыми пузыристо манящими купами, с изобильем высоких белых зонтиков, что цвели и благоухали разливанно цветочным океан-морем.
По дну сырого и темного вместилища струился неспешный ручеек. Набрал он сил в сумрачном затишке не сказать чтоб сверх всего потребного. Журчанья извилистого этого водопропуска посередь илистых бережков ничуть не услышишь, хоть нагибайся низко и прислоняйся лицом к холодной воде.
Чего у него в достатке наблюдалось, так это беспримерного постоянства.
Сколько помнили себя здешние старики – один тут хозяйничал: два года назад и пятьдесят тако же. За долгие свои лета пропилил он в мягком податливом склоне лишь копотливую щель.
На вершине горушки углубление обнаруживалось еще не широким и по мере мелким – даже слабосильная курочка перепрыгнет при желании.
Зато в самом низу, где значился выход на духмяный луг, раздавался овражек в плечах куда как заметно. По январским сугробным денькам здесь обычно катались ребятишки на санках с быстрыми полозьями.
Весной, когда обозначался теплейший апрель, заливала талая вода все напрочь углубления. Она утишиться не пыталась – неслась со всей возможной скоростью умывать мелкие осинки. Навалившись посильней, выворачивала из песков и мягких глинистых пород молодые сосенки. Спорый поток нес оглашенно хоть тонкий хворост, хоть что из толстых сушняков.
Знамо, случались пенные заторы. Как раз на исходе лощины, когда русло изгибалось дугой и обходило стороной молочную ферму.
До поры до времени мало обращали внимания на ручей в лесисто овражных логах. Ему только того и надобно: свободно, в звонкой привольности катит себе по закраине Муромской чащоры. Выбирается в чисто поле с березовыми колками. И гуляет по всему ополью, весело пошумливая, весеннюю черемуховую дебрь поднимая – с неискоренимо ежегодным удовольствием – ото сна зимнего.
Куда как много у него незагороженного раздолья, чтоб изливаться неупокойно средь просторной равнины. Нет препонов взволнованной его речистости до самой до речки Пекши. Которая, никакой не секрет, служит завсегдашним светлоструйным подарочком для более широкой Клязьмы.
Слыхали об Успенском соборе, что с многовековой красовитой неколебимостью стоит по-над добротворной Клязьмой со дней Владимиро-Суздальского княжества? Не думайте до упора, не сомневайтесь до помрачения разума, а только верьте невозбранно: древнее ополье на диво размашисто простерлось среди медоносной гречихи и волнистой ржи.
Глазом не окинешь его ликующих под солнцем полевых верст, этих истинно животворных приволий. Касательно ручья в черемуховых дебрях, не миновать ему стало что? Как раз подмывать берег излучины, где позволено было приподняться стенам новенькой молочной фермы. Он и старался – рыл землю изо всех своих упористых водоносных сил.
Тогда ему здраво сказали: хватит здесь творить потешно веселые шутки! Однажды по утренней росе пришли два трактора с ножами-отвалами, остро железными и крепкими.
Слой за слоем срезали они края глубокого по-обычности оврага. Пришлые машины тужились моторами, гремели, дымили сизыми выхлопами. Великанские ножи, до блеска отполированные землей, входили в глину безостановочно. Раз и за другим разом. Невероятно легко, даже играючи, словно – в домашнее масло.
Умягчившись, рыхлая почва сползала, укладывалась в провал. Наращивала плотину беспеременно, всё выше и выше. К вечерней росе, выпавшей вместе с туманом на луговые зеленя, за фермой встала запруда, накрепко соединив края лога. Была из себя аккуратная да ладная, и со всей деревни сбежалась ребятня, чтоб полюбоваться тракторной поделкой.
Все на глинисто свежем гребне уселись. Галдя, ровно стая пичуг, стали поджидать, когда наполнится пруд, глянцевито сверкающий, плещущий шаловливыми проказницами-волнами. Покамест нет особо гулких валов, нет озорной пены? Ан и ладно! Подождем, сейчас возьмет, усилится водной рябью, объявится ободрительно шумное озеро.
Ручеек не вот вам торопился радовать зрителей, пусть все они здесь числились в поклонниках рыбалки по омуткам. И – развеселого купания хоть по июню, хоть по июлю.
У струи овражной не было приметно большой стремительности, однако имелось у нее, беспечно журчавшей, времени в достатке.
Не уходило еще лето – в ретивости горячее – на отдых.
В преддверии осенних дождей оно безоблачно, безветренно стояло себе и стояло.
Нисколько не отказывалось от дружбы с лучисто ярым солнцепеком – находилось как раз в середке августовского пребывания на земле ополья владимирского, урожайно гречишного, ржаного да пшеничного.
По таковской поре как не шибко резвому водопропуску ложбинному не разомлеть, не облениться?