Журнал «Парус» №68, 2018 г. полностью

Тело было легкое, пустое, ощутимо отдельно, булыгами, лежали в нём тазовые кости. Но сил не стало, и спать хотелось, и сны будто начинал видеть уже на ходу… И примнилось, что повеяло теплом, как это обычно бывает с замерзающими. А вот дальше – он почуял, что кто-то помогает ему… А это душа его уже шагнула туда, в иной мир, и оттуда, охватывая, нахлынула лава дьявольской злобы и воля – такие, что у рыжего весь его гнев, жалкий, человеческий, угас.

Он стоял в детонаторской, сжимал ручку, оторванную от двери. Оставалось немного труда – сотни, тысячи лошадиных сил были у него под ногами. Нет, не мог он отключиться в такую минуту… Просто его отозвали, поторопили – туда… Кто?

Это она позвала его: я твоя… Он почувствовал, что она подошла к нему, улыбнулась – кто она? Он не различал её лица… И он бросил на груду коробок, прямо в детонаторы, скобу, и они не взорвались от удара…

А ноги его сами будто повернулись – и он очнулся, оказавшись уже за проволокой, в глубоком снегу. Но уже через несколько шагов он не мог сообразить, где он, настолько всё переменилось… Тёмное, глухое, как на иной планете… Он пошел по глубокому снегу не к прииску, а в другую сторону, в лиственичную реднину, куда звала она. И тут различил дневального – стоял между черных, косых жердей редких лиственниц… И с телогрейкой в руках… Догнал, принес.

Редкие черные лиственницы вели вверх, к подошве сопки невысокой, невнятно темневшей… Рыжий, тяжелея и падая, шел к дневальному. Один валенок завяз, остался в снегу… Недалеко ушел… Схватился за телогрейку, упал. И, увидев близкие звезды, уснул спокойно на спине с открытыми глазами. А дальше – нахлынула тайна…

Мир там, в колючей темноте, казался грозным, живым, громадней, чем днем; не затаившимся уже, а облапившим, поймавшим душу; немота его морозная, обернувшись, стала черным ревом тьмы. Этот черный рев, прорвавшийся из всюду обозначившихся пропастей ночи, поднял и понес рыжего. Снег под ногами стал мягок, как серая шерсть, иногда из него точно высекались синие искры. Выпустила она душу на волю в живую тьму невидимых сопок, вдруг закричавших смутно, загоготавших комьями слипшихся звезд, запрыгавших, как большие звери, животные ископаемые – уже нездешнего мира, в который он любил заглядывать тайно, когда слышал блокадные разговоры об убитых и умерших людях, о людоедстве, о страшном белом холодце из человечины.

Это было его исполнившееся предчувствие, еще детское, когда его родители взяли с собой в кинотеатр на какой-то немой фильм. Все действие происходило почему-то в комнатах с закрытыми окнами. Там в сером ящике спальни двигались фигуры – в белых, казалось – серых рубахах. И он понял по-своему, что такое предстоит и ему, и всем людям. И длиться оно будет вечно: бытие серых теней в ночных рубахах и колпаках в плохом свете…

Сколько такого, чужого, странного навевается на душу паутинкой и тут же тает, но эта безымень не забывалась…

И вот выросло, вывернуло душу наизнанку в живую тьму сопок, и там была одна, за щетиной лиственниц, невысокая, мрачная, черная зимой и летом сопка, простоявшая миллионы лет, сестра тем холмам, что прыгали, как агнцы, по словам псалмопевца, радостно хваля Господа. Она, эта сопка, своим отражением в зеркале вечности и встала – темноликая и загадочная, как низкая звезда колымского неба – с ликом женщины. Она была уплотнившаяся мощь, тьма, до такой степени, что еще шажок – он прикоснется – и она, точно сдетонирует, поглотит весь мир своим черным сиянием… Он вошел в её темную вечность… в ту, невидимую живым, огромную, до неба, железную избу с нечеловеческой дверью.

Только она могла бы рассказать, как мечется душа, ищет своего отца… И как там встречает его в толпе, исхудалого, шатающегося от голода; их уже в ряд по четверо построили и погнали на парад: его принимал Троцкий в пыжиковой рыжей шапке и поддевке, лицо сытое, холеное, с нижней оттопыренной губой. Дальше на трибуне встретил громкими приветствиями свояк Троцкого, Каменев, в кожаной куртке, лицо тоже сытое. А они – заморыши, в каком-то тряпье, едва шли от голода… А потом он опять потерял отца… И опять страшная колымская ночь, вывернутая наизнанку в живую тьму, где мечется одинокая душа, ищет своего отца…

9

Они же только что договорились уезжать отсюда, уже чемоданы собрали. Разошлись по домам, чтобы через полчаса встретиться. Идет, ищет – надо уже на вокзал. А отца нет. И улицу Свободы, где они договаривались встретиться, найти не может. А город, будто пухнет воздушно, притворно – изнутри, все кирпичи стен будто накачены белесым воздухом, призрак бледный солнца, белое небо, белесые перспективы улиц, а улицы Свободы – нет. Повар её ищет между бетонных, накаченных обманом и тревогой зданий. Пока ищет – видит: все здания медленно стареют, обваливается со стен штукатурка. Тут всё жило мерцанием и разложением.