По его глубочайшей мысли, жизнь, изживаемая нами изо дня в день, жизнью-то как раз и не является. В лучшем случае она представляет собой стремление к жизни, ее ожидание, ее возможность. В свою очередь, безошибочным признаком подлинности жизни является использование пережитого в качестве материала и содержания искусства. Другими словами, подлинная жизнь – это жизнь, изживаемая нами как произведение искусства. Но какого искусства? Согласно философу, высшей формой последнего является не что иное, как трагедия. Именно она своим соприкосновением с жизнью убивает в ней всякую случайность, половинчатость, незавершенность. Ведь она проходит мимо всего того, что не от духа вечности, не от последней сущности, не от истины. Ее внимание никогда не приковано к проблематике психического плана, к красочности эмпирической жизни. Трагедии враждебны туманы настроений, импрессионизм переживания, многосмысленность намекающих слов, лиризм замирающих струн, анархия полутеней. Вот почему основой трагедии как эстетической формы может быть только абсолютное религиозное начало. Соответственно трагическое миросозерцание видит свою задачу в освобождении от всего того, что с ним сущностно не согласуется. Ибо там, где абсолютное не имеет «лица», где художник не знает своего Бога «в лицо», там, конечно, немыслим и следующий шаг – положительное богопознание. Определение же абсолютного как идеи (деизм и т. п.) еще не есть то его наименование, через которое только и возможно его утверждение как высшей религиозной и духовной реальности. Не названное по имени абсолютное – это еще не религиозная сердцевина жизни, но всего-навсего неопределенное религиозное переживание. Следовательно, трагедия призвана не столько изображать цветение жизни, сколько исследовать ее основания. Причем трагическое отнюдь не совпадает с трагедийным (то есть более узким, по определению, понятием). Трагическим может быть всякое пророческое искусство, всякое произведение, устремленное к религиозному просветлению жизни (вне зависимости от формы или темы), тогда как трагедийным – далеко нет.
В наши дни, продолжает Ф. Степун, одной из самых распространенных форм эстетического сознания является лирика. При этом неспособность к трагическому – характернейшая ее черта. Весь парадокс в том, что большинство современных поэтов, довольствуясь лишь незаурядным художественным мастерством, совершенно забывают, что лирика – родная сестра трагедии. Что, теряя с ней связь, точнее, с трагическим как таковым – она просто обречена на вырождение. Кроме того, мы все прекрасно знаем, что эпохи великих исторических катастроф как нельзя лучше помогают человеческой душе вспомнить о своей настоящей родине. И наоборот ― во времена относительного затишья и благополучия она доходит до едва ли не полного забвения той величайшей катастрофы, в которую была ввергнута от начала времен. В итоге ключевым критерием оценки всякого поэтического творчества следует признать полноту его подлинной трагичности.
Но это не все. Поставленный в сферу творчества самим Богом человек, естественно, не может выйти из нее иначе, как не исходив всех его путей к Жизни (Богу), но только с одной-единственной целью – решительного отказа от них как от путей. Утверждать, что этой сферой исчерпывается Жизнь, что в ней обретается Бог – значит исказить образ Жизни и забыть о живом Боге. Бесконечное значение творчества заключается в том, чтобы, создавая идолов, распознавать их как идолов и тем самым прояснять в себе образ Божий. Следовательно, единственная правда в отношении (полюса) Жизни и (полюса) творчества заключается в том, чтобы, творя, человек каждым своим творением неустанно говорил бы не о том, чем все сотворенное бесконечно богато, но лишь о том, за чем оно, словно за милостынею, вечно протягивает свою нищую руку.
