Но что, спрашивается, способна скрывать от нас поэзия И. Жданова, если известное затемнение смыслов в ней действительно налицо? Вопрос риторический. Она, к счастью или несчастью, ничего не скрывает и не может скрывать. Она лишь
«Упадок (у нас?) состоит в том, что иные, или намеренно, или просто по отсутствию соответствующих талантов, затемняют смысл своих произведений, причем некоторые сами в них ничего не понимают, а некоторые имеют самый ограниченный круг понимающих, то есть только себя самих; от этого произведение теряет характер произведения искусства и в лучшем случае становится темной формулой, составленной из непонятных терминов – как отдельных слов, так и целых конструкций» [2].
И действительно, книги И. Жданова, без лишней иронии, вполне можно сравнить со сборниками стихотворных задач для студентов филологических, философских, психологических и других факультетов высших учебных заведений, а также для всех азартных интеллектуалов, не равнодушных к изящному слову, независимо от возраста. Есть, конечно, стихи-исключения – достаточно обратиться к стихотворению «Область неразменного владенья…», чтобы понять, что я имею в виду. Но сколько элементов ждановского параболизма граничит с неким неопределенным в основе своей «обманом» во имя пресловутой дегуманизации современного искусства, если не с лукавым пустосвятством: среди поэтов, как нелицеприятно писал в «Окаянных днях» Иван Бунин, «на одного истинного святого всегда приходится десять тысяч пустосвятов, выродков и шарлатанов» [4]; то же у Блока: «…истинных художников всегда мало, они считаются единицами. В переходные, ночные эпохи, как наша, может быть и вовсе нет их в мире…» [3, с. 56]). Получается, все оправдать необузданной устремленностью в какие-то глубоко интеллектуальные, интуитивно-мистические, подсознательно-визионерские и прочие трансцендентные и психоделические области нельзя, если ее результатом становится изощренная смысловая (метафорическая) невнятица, которую не то чтобы понять (при желании, повторю, и ее можно интерпретировать и комментировать не хуже автора или профессиональных филологов и литературоведов), но полноценно освоить невозможно. Для этого, бесхитростно говоря, надо было бы и «зеркало пахать» («Портрет отца»), и бороновать его, и засевать, и орошать, и жать что-то на нем созревшее одновременно. И никакая апелляция к «абсолютному языку» («пра-языку»), к которому якобы устремлен поэт, тут не работает, потому что увидеть в этой апелляции нечто большее, чем интеллектуальную фикцию, едва ли возможно.
Такова, на мой взгляд, суть ждановского персонализма, о котором, начиная с первой половины 80-х годов, так сочно и цветисто размышляют критики, литературоведы и филологи, называя его то «метареалистическим», то «метаметафорическим», то «метаморфозным», то «метаболическим», то «метатропическим», то «необарочным», то «транссемиотическим»: он ведет или способен увести во многие стороны, но, к великому сожалению, не ведет в одну главную – к подлинной, очищающей любви как истинному мерилу всякой поэзии.
В заключение, дабы подвести под все свои рассуждения единый и крепкий фундамент, позволю себе изложить ключевые положения уникальной философии творчества, разработанной выдающимся русским философом ХХ века Федором Степуном (1884–1965) [см.: 29].