Журнал «Парус» №69, 2018 г. полностью

Поэтический мир последнего, по наблюдению автора, имеет «четкие силовые поля, константы». Одной из таких «констант» и является «бог», «присутствующий везде и во всем». Свою концепцию мира И. Жданов мыслит «исключительно и прежде всего в духовно-нравственном фокусе». Человек – это время, освященное божественным присутствием, в котором достигается вся полнота осуществления замысла о самом себе, и артикулируемое в категориях моральной ответственности, или Страшного суда («вины», «греха», «страха», «долга» и т. п.). Высшая связь с божественным реализуется здесь в интуиции изначальной онтологической греховности, а совесть (власть или призыв неба в человеке, нравственный императив, метафизика его сознания) носит одновременно личностный и надперсональный характер, выступая условием сохранения человеческого бытия как человеческого. Чем категоричнее зов и мучительнее страдания невероятно чуткой и сосредоточенной совести, тем ближе к богу, тем универсальнее знание о мире и собственном «я» (как «другом»). В то же время свобода человеческого бытия – оборотная сторона ответственности, а само это бытие (жизнь как духовное сопротивление распаду, как ситуация перехода от небытия к бытию, от хаоса – к космосу, как катастрофа пребывания на «оси» Апокалипсиса) есть свобода, вечно искомая за пределами определенности мира. Подчиниться нравственному закону – обрести себя ценою страдания (понимаемого не как трагедия, а как органическое состояние мира), не ответить – обречь на смерть. Следовательно, «бог» для человека – «глубоко внутреннее обстоятельство», «это верховная сила, которая обеспечивает присутствие в человеке высшего начала (“вечность, которая стремится заболеть временем”) и одновременно благодатная воля, которая самоактуализируется только в человеке (“человек нужен Богу, как собственное отражение”)». Такое личностное бытие, объединяющее в себе нравственное смирение и творческую свободу, актуализируется в особом состоянии сознания – в вере.

Если осмыслить все вышесказанное в духе православного вероучения, то не согласиться с выводом, сделанным еще одним исследователем – О. А. Дашевской, полностью совпадающим с выводом В. Шубинского, нельзя: «…в творчестве Жданова не выражено христианское сознание, его скорее можно назвать общегуманистическим (вне- и “надконфессиональным”) (читай: персоналистским – В. Т.); и все же этические параметры (координаты) духовного мира современника заданы общепризнанными культурно-историческими представлениями; картина мира Жданова выстраивается на фоне и в связи (в диалоге) с христианской аксиологией…» [цит. по: 20, с. 30].

Да, как уже говорилось, поэт нередко прибегает к христианским символам, образам, некоторые из которых являются лейтмотивными; да, возможно, он не уходит от веры и не отрекается от света в поисках себя [см.: 25], но можно ли это считать достаточным основанием для формулировки следующей мысли: поэзия И. Жданова «постигает их (“символов”, “образов”, “веры” и “света” – В. Т.) метафизическое основание, разрушая автоматизм восприятия и обнаруживая истинные смыслы человеческого бытия»? [20, с. 31]. О каких «истинных смыслах» вообще идет речь, когда чуть ниже О. Н. Зайцева прямо констатирует: «Очевидно, что Жданов понимает веру не в ее классическом, теологическом значении, но в философском (курсив мой – В. Т.)» [20, с. 31]?

О философской вере, как известно, писал в свое время немецкий экзистенциалист Карл Ясперс. Однако, опираясь на сделанный нами выше ключевой вывод, следует уточнить, что в творчестве И. Жданова это не просто «философское» («общефилософское») значение, но ― персоналистское, – тяготеющее не к единой истине, но к множественности истин, обусловленных творческим «Я». Это как раз то значение, то содержание поэзии «метареалистов», которое предварительно и было опознано И. Кукулиным как поэтика личного преобразования и ассоциировано с личными проективными жизнестроительскими тенденциями, с личным действием, с личной трансформацией восприятия, с трансцендентной интенцией авторского «я», с неиерархизированными и резко индивидуальными путями личного существования [см.: 22, с. 6, 15, 16, 20, 22, 24].

Сходный в чем-то вывод делается еще одним исследователем: «Представления Жданова о демиургической и энергийной власти слова сформировались под воздействием, пусть и не всегда осознанным автором, но пропущенным через культурные фильтры святоотеческих трактовок сущности Божественного имени, исихазма XIV века и учения Григория Паламы, а также имяславских споров в русском религиозном ренессансе» [24, с. 147].