Повар – «вольный», завербовался на Колыму из-за больших денег. Но несвобода давит и его, не сидевшего ни дня в лагере, не подгоняемого прикладами конвойных. Очутился на больничном, палец в мясорубку попал, и… «Так горько в ту неделю стало сидеть ему у окна с переплётом рамы частым, как тюремная решетка, из мутных стёклышек. Он телом чувствовал, как умалён, обжат барачным срубом, сдавлен – и пригнулся лицом к исщелявшемуся некрашеному подоконнику, чтобы не видеть макушку надоевшей, заслонявшей небо сопки. Он почуял, как он мал, обречён, и Фаина на него не смотрит – и курточку из детства вспомнил: всё обещали сшить, да не удалось – война. Ранняя темь колымская уже глядела в окно… не верилось повару в свою жизнь, становящуюся от непонятной тоски всё призрачней…»
Язык автора – точный, мир объёмный, цветной и… из-за бытовых, житейских деталей прямо в глаза начинает «смотреть бездна». Образы становятся зыбкими в видениях (или предсмертных сновидениях?) антигероя. Начинается всё невидимо для других и неслышно: тьма мира, зло его давящее, проникают в душу маленького человека. Его в новогоднем застолье обидели, или ему показалось, что обидели, соседи по бараку. И повар, в пьяном угаре, решает отомстить всем, взорвать барак. И даже дружка своего единственного, Васю Сафронова, не жалко: не заступился.
Повар – тоже характерный для прозы Николая Смирнова образ-перевёртыш. И профессию себе главный герой выбрал потому, что наголодался в детстве в ленинградскую блокаду. Сам хотел быть всю жизнь сытым – и людей кормить, делать, по его представлению, главное в жизни дело. А потом вдруг от малейшего толчка рождается другое противоположное решение – всех уничтожить. Но это только поверхностному взгляду покажется делом случая ночной кровавый поход повара от засевшего за праздничные столы прииска в скованную морозом лесотундру. Поначалу с душой случилось то, что очень даже может случиться в такой жизни и с более сильными – она потеряла Отца.
«Только она могла бы рассказать, как мечется душа, ищет своего отца… И как там встречает его в толпе, исхудалого, шатающегося от голода; их уже в ряд по четверо построили и погнали на парад: его принимал Троцкий в пыжиковой рыжей шапке и поддёвке, лицо сытое, холёное, с нижней оттопыренной губой. Дальше на трибуне встретил громкими приветствиями свояк Троцкого, Каменев, в кожаной куртке, лицо тоже сытое. А они – заморыши, в каком-то тряпье, едва шли от голода. А потом он опять потерял отца… И опять страшная колымская ночь, вывернутая наизнанку в живую тьму, где мечется одинокая душа, ищет своего отца».
В сборнике «Сватовство» закончена публикация первого тома повествования «Заключённые образы», начатая двумя первыми частями в предыдущей книге «На поле Романове». Это разножанровое образование с применением элементов мениппеи и исторической хроники. К третьей книге «Болезнь по золотому царству» эпиграфом взяты слова Павла Флоренского: «Так распалась душа на сумму помыслов и прирождений, то есть состояний, навеваемых случайными ветрами извне».
В четвертой книге «Нашествие силы нездешней» гротескно показаны как раз такие «прирождения», некие явления, называемые «ловушками», в которые попадают герои Котов и Блуканов. А предыдущая книга, «Болезнь по Золотому царству», в целом – именно такая, еще не проявившаяся полностью в сознании героев ловушка: цветной морок духовных исканий и метафизических тупиков.
«Да, учинилась болезнь тяжёлая между русскими людьми… Я, Герман Котов, человек мысленный, я знаю эту болезнь… Чтобы побороться, я и должен сделать списки внутренней жизни Блуканова, Кашинина и Горынычева»… Свадьба и похороны – два внешних события, зафиксированные аспирантом Германом Котовым, от имени которого ведется повествование. А за ними раскрывается «бездна», где мерцают, тонут, снова всплывают, искажаясь, зыбкие отражения реального мира. Автор даёт очерк «внутреннего человека», мирочувствие героев, прочный фундамент, на который вставали молодые люди, которых он описывает. Олег Генисаретский в одном из интервью сказал так:
«Мы различаем публичную часть человека – это то, что на людях, приватную – это когда “мой дом – моя крепость”, и интимную, касающуюся отношения к себе, как ко внутреннему человеку, не пускающего туда другого. Щупальца технологического и другого прогресса добрались до перестройки, перемонтирования этого внутреннего человека».
Так что в своём сочинении Николай Смирнов выступает не только как автор философской прозы, но и как музейщик, сохраняющий для потомков очерк «внутреннего», сокровенного человека, грозящий со временем до неузнаваемости измениться.
«Болезнь по золотому царству» и «Нашествие силы нездешней» два объёма, зеркально отражающиеся друг в друге. Зеркало же – и символ души, отражающей божественный свет, как и заброшенный, оскверненный храм, также один из главных, символичных образов автора, где творит свое действо «самозванец».