Братия христолюбцы! Смотря на Крест сей как на страшное древо казни, почему-то невольно думаешь о печальном царстве Иудейском. Но, в том же Кресте видя орудие нашего спасения и победоносное знамя христианства, весь отдаешься радостной мысли о царстве Божием. И то, и другое царство в кратких чертах прошло пред мысленным взором нашим. Мы сами не захотели бы принадлежать к первому и ни на минуту не пожелали бы выйти из последнего, обещающего нам небесное царство. И в самом деле, кого из нас не блазнило не в меру простое восклицание одного из приверженцев первого, слушавшего благую весть о последнем? Блажен, иже снест обед в царствии небеснем (Мф. 8:11), – воскликнул умиленный ястволюбец, рисуя себе воображением богатую трапезу царскую и естественно полагая, что подобная в небесах должна быть еще лучше. Удержимся, впрочем, от спешного осуждения мало подготовленного слушателя божественных уроков. Может быть, и он, подобно ублажаемому Иосифу Аримафейскому, бе чая царствия Божия (Лк. 23:51), или, как похваленный книжник, не далече был царствия Божия (Мк. 12:34), но сам того не разумел. Неудивительно, что у людей со смешанными понятиями о царстве, перемешивались представления Земли и Неба. Его опрометчивые слова, как и все другое в божественном Писании, в наше наказание преднаписашася (Рим. 15:4). Ах, чада и наследники Божий, сонаследники же Христовы (Рим. 8:17)! Мы сами, уже прямо принадлежащие царствию Божию, родившиеся и воспитавшиеся в нем, зовомые христиане, как свои, как родные Христу, не помышляем ли и мы о царстве Его тоже как о своего рода обеде в царствии небеснем? Приснопамятный разбойник голгофский научил нас своею краткою молитвою, имевшею такой непосредственный успех, повторять его слова и ожидать затем и себе обещанного ему Рая, или, по-нашему, царства Небесного, как бы совсем забывая, что царство сие есть только конец или венец царства Божия, что одно уготовляется другим, и что не сделавшись действительным членом одного – на Земле, напрасно думать о другом – на Небе. А первое ведь нудится, по слову Господню, и только нуждницы восхищают е (Мф. 11:13). Нам же оно дается даром, и, следственно, уже меньше ценится, да подчас, не диво, если и совсем считается лишним, без нашего сознания и согласия навязанным нам. Что обдержащее нас царство Божие, т. е. наше христианство, налагает на нас долг стремиться к божескому совершенству, стараться отподобить в себе евангельский облик Христа Царя, стяжать те силы, которыми владели первые ученики Его, явить в себе те знамения веры, которые указаны нам как отличительные признаки верующих (Мк. 16:17) и пр., об этом мало того что мы не думаем, но и думающих охлаждаем своим равнодушием. Царство Божие сводится у нас почти на одно благо жизни земной, помимо евангельского самоотвержения, несения Креста, безоглядного стремления вперед и пр., а под царствием небесным разумеем наше личное блаженство, как бы продолжение земных благ. Далее сего не идем. Много ли же разницы в таком близоруком суждении от представления блаженного обеда в царствии небеснем? Не отрицаем, что естественно христианину желание и чаяние вечного блаженства; но справедливо ли ему думать, что одно слово: помяни мя, Господи, достаточно к тому, чтобы наследовать уготованное праведникам царствие (Мф. 25:34). А если припамятование нашего имени, а с ним и образа и всего бедного существа нашего вызовет с собою у неподкупного и всеведущего Судии и память всех злых дел наших, какая польза в нем? Наша поминальная молитва, а с нею и наша загробная надежда здесь на Голгофе получили свое начало. Здесь же потому и место разъяснительному слову о ней. Свет начинающегося у Креста сего царства Божия вдруг озарил разбойника в последние минуты его жизни. Живя и греша, он был, так сказать, раб, неведевый воли Господа своего и потому скоро помилованный. Но мы… ах, братия! Те же божественные уста, которые обещали неведцу Рай, что изрекают ведущим, но неключимим рабам? Не всяк глаголяй Ми: Господи, Господи! внидет в царствие небесное (Мф. 7:21).
Аминь.
Выздоровление
В январе шестнадцатого я выполз, прихрамывая, на высокую балюстраду реабилитационного центра ГБУ, что на «Достоевской», с осколком в лёгких, с флешкой нового романа в кармане и с абсолютной уверенностью, что теперь-то мне конец – не может судьба так долго благоволить одному человеку.
Мои бесконечно верные Репины стоически ждали меня внизу, и я махнул им аптечной палкой, демонстрируя, что моя левая уже работает и я способен геройски проскакать на одной ножке по запорошенной снегом лестнице. И не переломать себе кости окончательно и бесповоротно.