Я обожал его за эту улыбку, которая говорила, что, по версии Валентина, в мире всё прочно и незыблемо, как небесный свод, и будет так до скончания веков, и после – тоже. Конечно, Репины не знали всей правды; правда заключалась в том, что человек во второй половине жизни рано или поздно попадает в ловушку под названием «безысходность» со всеми вытекающими для души последствиями. Со мной это произошло раньше, чем с ними. Однако я не спешил их разочаровывать, пусть дозреют, как хлебная закваска, всё равно деваться некуда.
– Можно, – после небольшой паузы ответил я, неожиданно возвращаясь к тлеющему ощущению выздоравливающего человека, который о многом успел подзабыть.
Нервы были ни к чёрту! Они провисли, как бельевые верёвки, и любое воспоминание приводило их в смятение, и не только потому, что меня едва не убил «замок». Я не спал. Мне раз за разом, как кошмар, снился Калинин, позывной Болт, с окровавленной культей, я тащил его по минному полю, на его губах пузырилась кровь, а над нами свистели пули; мне снился человек, ни фамилии, ни позывного которого я не знал. Он вдохновенно показывал мне позицию. Вдруг голова у него вспухла, как красный шарик, и меня всего обрызгало его мозгами и кровью. Больше всего испугался человек, который отвечал за мою безопасность, Ефрем Набатников, позывной Юз, замкомроты – тот самый «замок», рубаха-парень, готовый и в огонь и в воду, и просто неимоверно везучий, но осенью пятнадцатого почему-то прикрывшийся мною от мины.
С тех пор меня рвало непредсказуемо, в любом месте, абсолютно без видимых причин, и люди смотрели на меня, как на алкоголика, поэтому я ел, как птичка, чтобы никого не пугать и не смущать.
Юз заорал срывающимся голосом: «За мной!», и мы побежали в тыл, а по нашим позициям ударила артиллерия и ещё парочка крупнокалиберных пулемётов. С тех времён я знаю, что такое быть виноватым в чьей-то смерти.
Я называл этого человека «Томом Клэнси», потому что, когда первый раз его увидел, он читал книгу именно этого автора – «Охота за “Красным октябрём”». Больше я ничего о нём не знал; был он подслеповатым, очкастым, с седой щёточкой усов, и когда говорил, казалось, что у него вставная челюсть. В начале войны в ополчение брали всех умеющих мало-мальски стрелять, и не умеющих – тоже. Я хотел о нём написать, но он сказал, что у него даже нет списка добровольцев: люди приходят и уходят, когда им заблагорассудится. «Это и есть гражданская война. Ты не пиши об этом, не надо…» «Почему?!» «Ну а что ты напишешь? Мол, старик пришёл и умер от шведской разрывной пули?» «Так и напишу», – упёрся я. «Ну как знаешь, – поморщился он, как от кислого. – Мне известно, что у него никого нет, что он разведён, а жена с детьми в Италии». «Откуда?» «Рассказывал по пьянке. Знаю, что сын у него – мелкий воришка, а жена три раза делала аборты от разных мужиков. Так что смерть для него даже подарок». Действительно, подумал я, писать не о чем, миллионы людей мучаются и корячатся примерно так же. Мужику даже повезло – умер моментально, ничего не поняв.
…Я забывался лишь на рассвете, загнанный кошмарами, в короткой передышке до утреннего градусника. Выздоровление моё становилось всё более эфемерным, и мои бесконечно терпеливые Репины, дабы не закапывать меня на ближайшем погосте, мудро решили забрать к себе и выходить, как бездомную собаку. Денег на жизнь им вечно не хватало, а тут ещё иждивенец свалился на голову. Я знал, что Валентин имел долгий разговор с главврачом Борисенко, и примерно догадывался о его содержании: мол, кормить и ещё раз кормить, никаких отрицательных эмоций, только положительные, тепло и внимание, а если женщину, то исключительно жалостливую, но не слезливую и, тем паче, не крикливую: душевную, проникновенную, мягкую и покладистую. Ну а где ты такую возьмёшь? Сейчас такие не родятся.
Все каким-то необычайно хитрым путём возжелали ублажить мой посттравматический синдром, как будто он был маленьким, пушистым котенком, а не монстром, дремавшим до поры до времени у меня в голове. Фонд, за счёт которого меня патронировали, благополучно испустил дух, и я не представлял, где возьму деньги на предстоящую операцию.
Однако всё это относилось к будущему, которое могло и не наступить, поэтому я нарочно сделал большой глоток дагестанской «Лезгинки», чтобы не будить дремлющее внутри чудовище, и живительное тепло растеклось по моим жилам. Я дал себе слово жить одним днём, одним часом, одной минутой, только так можно было спасаться от прошлого, оно было опасным, как неразорвавшаяся мина, терзало меня в моменты забвения и не давало себя обмануть, потому что всегда и везде было многократно сильнее меня.
– Мы тебе тут невесту нашли, – с ходу взяла быка за рога Жанна, внимательно следя за дорогой и заслуживая ироничный взгляд Валентина, который, должно быть, хотел сказать, что хорошая новость, как ложка дёгтя, подаётся к обеду, но никак не раньше.
– Аллой зовут, моя институтская подруга.
Её прекрасные карие глаза вопросительно скользнули по моему отражению в зеркале.