Заводить стали небольшими группами, по несколько человек. Подошла и моя очередь. Я вошёл в комнату, в которой стояли два стола. За одним сидел офицер, хорошо знавший русский язык, за другим – молодая женщина в гражданской одежде. Она тоже хорошо говорила по-русски. Офицер спросил у меня фамилию, имя, отчество. Я назвал ранее мною придуманные – Бухальский Николай Николаевич. Потом спросил про мою гражданскую специальность, я ответил, что работал кузнецом. Офицер сказал, что это хорошо и мне можно гарантировать жизнь.
Потом я подошёл к столу, за которым сидела женщина. Она заставила меня обмакнуть большой палец левой руки в чернила и приложить палец к листку, на котором была записана моя фамилия, выдала мне бирку военнопленного с номером 17265. Она предупредила, чтобы я этот номер берёг. За потерю – расстрел.
Когда процедуру заканчивали, в кабинет вошёл Женя. Офицер сказал ему, что тот пойдёт в другую группу. Я испугался, что мы с Женей расстанемся и, набравшись смелости, обратился к офицеру: «Герр офицер, пожалуйста, не разлучайте нас, мы с ним двоюродные братья. Наши матери двоюродные сёстры». Немец посмотрел на нас и сказал, что мы действительно похожи. Он спросил у Жени – не знает ли тот немецкий язык, и здесь я впервые узнал, что Женя говорит на чистом немецком языке, и офицер записал его в нашу группу в качестве переводчика.
Так, в количестве сорока человек нас отправили в другой лагерь. Вели нас пешком под усиленным конвоем. Туда мы пришли только к вечеру. Для нас уже была готова баня. Всех подстригли и дали чистую одежду, выдали трикотажное нательное бельё, суконные брюки с пиджаком, наши русские шинели и шапки, на ноги – деревянные башмаки. А ту одежду, что мы сняли с себя, сложили в кучу и, облив бензином, сожгли.
Этот лагерь назывался рабочим. Из него нас водили на работы к бауэрам, которым нужна была рабочая сила, а остальных водили на очистку леса. Конвой приводил нас в лес, каждому в руки давали палку, которой нужно было сбивать сухие ветки и сучья. Сушняк мы потом собирали и выносили на дорогу, где складывали в небольшие кучки и сжигали. И так каждый день, кроме воскресенья – в воскресенье мы отдыхали.
Кормили в этом лагере немного лучше, чем в предыдущих. Суп варили из чищеной картошки и брюквы, а к тому ещё давали половину сырой брюквы. Тех, кто не мог ходить на работу, заставляли пилить дрова в лагере для кухни, для отопления бараков и дежурки, в которой находилась охрана лагеря и комендант. По ночам, а особенно с субботы на воскресенье, немцы пьянствовали, а потом пьяные поднимали пленных и заставляли петь полюбившуюся русскую песню про Стеньку Разина. После пения заставляли набирать жижу из параши и умываться, при этом сами громко смеялись и плевались. Потом начинали всех нас бить. Барак был разделён на две секции, по двадцать человек в каждой. Один из немцев становился с палкой на пороге второй секции, и нас по одному перегоняли из одной секции в другую. Так мы перебегали из секции в секцию раз десять, и всех били до тех пор, пока каждый немец не постоит на пороге с палкой. Так продолжалось больше месяца – ровно столько, сколько я пробыл в этом лагере. Здесь я прожил до конца декабря 1941 года. За это время у нас умерло 16 человек.
Однажды утром в конце декабря, числа 25-го, перед самым завтраком в наш лагерь пришли два немца: солдат и унтер-офицер. Женю сразу же вызвал к себе комендант лагеря. Через некоторое время он вернулся и сказал мне: «Ну, Коля, собирайся, нас поведут в другой лагерь. Тебя как кузнеца, а меня – переводчиком. Ты знаешь, немцы так заспорили. Комендант сказал: кузнеца берите, а переводчика не дам. А унтер-офицер ему: не имеешь права, нам тоже переводчик нужен, вот приказ. К тому же – они братья. Приказываю перевести обоих».
Мы распрощались с товарищами и пошли в другой лагерь. И снова шли в неизвестность. По дороге немцы заговорили с Женей и рассказали ему, что этот лагерь принадлежит очень богатому бауэру и что у него крепкое хозяйство. Пленные ухаживают за коровами и свиньями. Пленных хозяин кормит сам, даёт по 300 граммов хлеба и хороший приварок. По будням варят густой картофельный суп, а по воскресеньям – гороховый.
Когда мы пришли в лагерь, комендант посмотрел на нас, покачал головой и спросил у Жени, почему же мы такие худые. Женя не знал, что ему ответить, и только сказал, что если здесь нас будут хорошо кормить, то мы быстро поправимся. Комендант, пожилой немец в чине фельдфебеля, сказал: «Ладно, не отсылать же мне вас обратно. Сегодня отдыхайте, а завтра пойдёте трудиться». Барак, в котором жили пленные, был пустой, все находились на работе. Нам показали свободные нары, где будем спать, и мы часа три отдыхали, дожидаясь, когда придут остальные.
Когда они пришли, мы с Женей, увидев их, удивились. Они все были хорошо одеты, рванья на них не было, да и худых – тоже. Нас накормили сытным ужином, и мы с Женей впервые за столько времени легли спать сытыми.