Елена сидит в грузовом отсеке среди покойников. Ее прорвало на рыдания. Сухуми с высоты очень похож на Краснодар, особенно центральная площадь. Вот уже Россия. Отлегло – кажется, живы – смеемся: «водку зря покупали». Подлетаем. Елена всхлипывает, устала. Приземлились. Прыгаем на землю. Лена спускается, как королева, – руки поданы с двух сторон. Она умылась и чуть пришла в себя. В магазине, что по пути, купили ей какую-то кофточку, чтобы прикрыть руки – она рассматривала одежду, подбирала. Вот ее дом. Леша не стал подниматься. Повел один:
– Лен, тебя родня сдала?
– Похоже.
В квартиру заходить не стал – расстались на пороге. Лишь «краем уха» услышал рыдания уже двух женщин.
Леша дождался. Распрощались. Его дом недалеко. Мне же ехать на троллейбусе через весь город, который был все так же «в цвете и аромате».
Дома идет вторая серия фильма. Настенька поет романс – «очаровательные франты минувших лет». Гафт, тоскуя, пускает благородную слезу. У мамы глаза на мокром месте – сострадает.
– Хорошо, что приехал. Я уже стала волноваться. С Леной все в порядке?
– Да, мама. Доставили живой и невредимой, без приключений. Тебе привет передает.
– Ну и слава Богу. Ужинай. Я досмотрю. Здесь уже конец скоро.
– Я сыт, мама. Нас хорошо накормили там. Выпью чайку с тобой.
Лена больше не давала о себе знать. Понятно. Все самое страшное, что могло случиться, с нею уже случилось. Нужно забыть и начинать жить «с чистого листа».
Леша так и не получил «героя Абхазии». Говорил об этом часто, с раздражением и обидой. Через несколько лет он погиб в аварии – лобовое столкновение. Ехал в станицу навестить родителей. Я видел протокол: Леша невиновен, правила не нарушал, скорость не превышал. Погибла вся семья: жена и две доченьки.
Асхат убит в Чечне, мелькнув на прощание на телеэкране обезображенным смертью лицом. Воевал за чеченцев.
Мама радует. Деятельно участвует в событиях. Чуть обижается на Валю и Лену: «Забыли. Вспоминают только тогда, когда им что-то нужно».
…Недавно встретил товарища, отдохнувшего в Сухуми.
– Как там Абхазия?
– Опять цветет.
И опять «за гранью дружеских штыков» – вспомнилось.
Я не мог мириться с таким положением. Душа моя горела от ненависти к поработителям, и мы с Женей стали сколачивать группу для побега. Через две недели шесть тысяч человек готовы были пойти на смерть, только бы выбраться из этого ада. Но среди них нашёлся провокатор, только он еще не знал, кого именно выдать.
В одну из ночей мы безоружные пошли на лагерные ворота. Планировали свалить пулемётную вышку и захватить пулемёт, а потом уже действовать. Но до ворот не дошли, по нам начали стрелять. Немцы запустили сигнальные ракеты, мы были как на ладони. После этой бойни из шести тысяч осталось четыре с половиной. Того провокатора нам выдал немецкий повар, и ночью, задушив, утопили провокатора в туалетной яме.
Из лагеря ежедневно вывозили по 40–50 трупов военнопленных, нас становилось всё меньше и меньше. Когда наступили холода все стало только хуже. После попытки побега немцы без предупреждения стреляли в тех, кто слишком близко подходил к воротам. Ближе чем на 50 метров подходить не разрешалось. И ещё не разрешалось собираться большими группами, тогда тоже стреляли. А собираться в группы голодным, полуголым и больным людям было просто необходимо, чтобы хоть как-то согреться. Не было даже навеса, чтобы спрятаться от дождя.
И вот где-то в конце октября из лагеря стали увозить пленных группами по пятьдесят человек. Никто из нас толком не знал, куда и зачем их увозят. Одни говорили, что их увозят в другой лагерь, где есть бараки, другие – что в Германию, третьи – что на расстрел, ведь уже подходила зима, а пленных девать было некуда.
Вот построили и нашу группу, в которой было полсотни человек и мы с Женей. Женя хоть и поддерживал меня, но всё равно я был очень слаб. Моросил холодный дождь. Нас повели в какое-то польское местечко. Завели во двор, огороженный деревянными щитами и в двух перекрёстных углах которого стояли сторожевые пулемётные вышки.
Здесь сразу же всех раздели и одежду забрали. Потом уложили её в металлические ящики по пять комплектов в каждый. Наша одежда завшивела так, что снятая с нас шевелилась, как живая. Потом взяли из нашей группы 25 человек и повели в какой-то сарай, а нас оставили под пронизывающим до костей дождём. А кости эти были всего-навсего обтянуты кожей, которая была избита палками да искусана немецкими овчарками и вшами.