Через полчаса первую группу вывели из сарая во двор под дождь, а нас повели в сарай. Он оказался небольшим помещением, в котором было почти тепло. Посреди стояло большое цементированное корыто. Вошёл немец и закричал: «Вашен, вашен!». Мы поняли, что он приказывает нам мыться. Он взял шланг и напустил в корыто тёплой воды. Мы подошли и только начали с наслаждением мыться, как этот гад схватил другой шланг и стал поливать нас холодной водой, которая била сильной струёй и обжигала тело. Он согнал всех в один угол, а сам, хохоча, орал: «Вашен, вашен». Так он поливал нас холодной водой минут десять, потом убрал шланг и выгнал всех во двор.
Там под дождём всё ещё стояла первая группа. Мы, замёрзшие, обессилевшие и тощие, уже не были похожи на людей. Это невозможно вспоминать без содрогания. Минут через 20 нам выдали одежду. Её прожарили, и вшей не было. Но это была не наша одежда, а предыдущей полусотни. Мне достались хорошие вещи. Брюки были целые и гимнастёрка – тоже, а вот обувь – валенки – не очень подходящая к этой погоде. Хорошо ещё, что одежда была горячей и мы немного согрелись.
Из этого двора нас повели на какое-то поле. Там было человек десять немцев с пулемётами. Переводчик сказал, что это комиссия и она будет отбирать пленных для отправки в Германию. Я подумал, что, наверное, опять будут раздевать, но тут один немец отошёл метров на тридцать от строя, а переводчик сказал: «Кто пробежит это расстояние – того возьмут в Германию». Мы с Женей стали в середине строя. Из первых бежавших завернули четверых. Мы понимали, что слабых будут расстреливать.
Подошла очередь бежать Жене, и он мне сказал: «Постарайся пробежать. Я очень боюсь за тебя. Ты же без меня и дня не протянешь». И Женя побежал, и пробежал хорошо. За ним побежал я. Начал бежать, а ноги-то не несут – чуть было не упал, а потом, топая ногами, чуточку уравновесился, и в этот момент немец закричал: «Цурюк, цурюк», и я добежал (если можно так сказать) до группы, которую уже отобрали, и спрятался за спинами товарищей. Немец подошёл, поискал меня глазами, но не найдя, махнул рукой и пошёл назад.
Итак, из пятидесяти человек было отобрано тридцать восемь. Привели нас на станцию, выдали по кирпичику хлеба и по 250 граммов кровяной колбасы, загнали в вагоны, а двери закрыли на замок. Мы все сбились в одну кучу, согрелись и уснули, а проснулись, уже когда колёса стучали на стыках рельсов. Нас везли трое суток. На станциях мы подолгу стояли, пропуская воинские эшелоны.
Моими продуктами, как и в лагере, распоряжался Женя. Он отделял порциями хлеб и колбасу себе и мне так, что нам хватило их на все трое суток. Кое-кто из пленных свои хлеб и колбасу съели в первый же день, а остальные двое суток могли лишь попить воды, которой нам давали по два ведра в сутки на вагон.
Утром на четвёртые сутки нас выгрузили из вагонов в каком-то небольшом городке и повели через него, окружив большим количеством солдат с винтовками и собаками. Население городка бросало в нас палки и камни.
Когда нас выгружали, то из каждого вагона выносили по пять-шесть тел умерших, а когда шли по городку, многих товарищи вели под руки – сами они идти не могли от истощения. Упавших конвоиры тут же добивали. Так эти мёртвые пленные там и остались: безвестные, безымянные, героически принявшие на себя первый страшный удар войны. Это они своей жизнью и смертью смогли сорвать гитлеровский план «блицкрига» и приблизить неотвратимую Великую Победу, до которой нужно было прожить долгих четыре года. А скольким ещё предстояло умереть в лагерях – одному богу известно!
Нас привели в заранее подготовленный лагерь, который располагался, очевидно, в городском парке, потому что там стояло много больших и красивых сосен. Лагерь был обнесён колючей проволокой в три ряда, и через каждые сто метров стояли сторожевые вышки с пулемётами и прожекторами.
Внутри лагеря, как и в предыдущем, были секции, в которых находилось по двести человек, разбитых на группы по двадцать пять человек. В центре стояли палаточные укрытия, где можно было хотя бы укрыться от дождя. В той части лагеря, куда нас загнали, никакого укрытия не наблюдалось. Погожих дней теперь тоже ждать не приходилось: часто моросил мелкий холодный дождик. Хлеба в этом лагере не давали, а баланда была чуть гуще, чем в прифронтовом. Ее варили с нечищеной картошкой и брюквой, а ещё давали по бруску брюквы вместо хлеба.