Мне снится, что Толя возвращается, и я просыпаюсь в сладких слезах: „Бабушка, Толя приехал!"
я даже помню напряжение, с которым, пробиваюсь сквозь сон, как бы равное тому напряжению, когда нужно вернуть выпавшее из памяти слово: еще чуть больше захотеть, — и вот он, Толя! живой! вернулся!)
Нам, ребятишкам, наливают немножко вина с водичкой, Надеев пляшет с нами:
Сквозь мягкий плавающий сон я еще долго слышу:
— красивый голос тети Оли над нестройным хором, а капитан — седой большой дядя Федя, такой добрый.
Мама подходит меня поцеловать.
У нас есть одна пара коньков „снегурочек", навсегда привязанных к старым валенкам, — привязывать трудно.
С коньком на одной ноге мы мчимся с Валькой по двору и везем за собой санки, в них Женька с морозными яблочными щеками, в башлыке, погоняет нас веткой и распевает:
Мы делаем крутой поворот и вытряхиваем ее в сугроб.
Или бежим, раскинув руки, как самолеты, и на нас сыплются снежинки. И ото счастливое таяние снежинок на распаленном лице.
Наверное прибегает кто-то еще из ребят, нас зовут смотреть, как задавило собаку трамваем. Я помню ужас, с который ожидаю увидеть. Ужас не имеет формы. Собак я хорошо знала. Там должна быть собака, и с ней что-то такое огромное, недозволенное. Я даже удивилась, что собака оказалась обычных размеров, когда мы уже стояли над нею кругом. Она лежала, и туда, где живот, нельзя было смотреть. Я не могла оторваться от оскаленного рта, так что были видны немножко десны.
Их заносило снегом.
Кто-то из ребят постарше стал ругаться, и мы кинулись бежать, — сколько бы еще мы простояли в оцепенении?
Не знаю, куда делись все.
Я сижу за какими-то ящиками в подвале, слезы не текут, я не сразу понимаю, что повторяю, неистово повторяю ругательства, которые говорил тот. Они носятся во мне, убивая пустоту, а когда замечаю, не остается и их.
Нас ведут в настоящий театр (он только что открылся). На балет „Доктор Айболит".
Дух замирает с первых ступеней, от входа между высоких колонн. Сначала я даже не могу разделить зрительный зал и сцену.
Красные кресла ярусами поднимаются к потолку, по верхнему кругу под огромным куполом — белые фигуры богов в нишах.
Мерно царственно гаснет люстра.
Я не очень понимаю, что там происходит в светлом прямоугольнике.
С началом второго акта меня вдруг поражает момент открытия занавеса.
Мама напрасно пытается навести меня на действие:
— Смотри, вон за Доктором гонится Бармалей, ты ведь помнишь, мы читали. Я ничего не помню, мне нужно, чтобы еще и еще величественно, затяжке плыл занавес и потом гранично, столбами, стоял по краям пестрых подвижных картинок.
Впрочем, я что-то запомнила, потому что потом усердно рисовала танцующих человечков — обезьянок в юбочках, ярких и однообразных в своем движении, как мне казалось, но никогда не могла нарисовать зыбкую торжественность зала...
Ночью долго не могу заснуть, делаю из одеяла занавес, одеваю его как #мантию, чтобы она спадала, как с Богов,
а во сне летаю под куполом с мерцающей короной-люстрой на голове.
Потом мы с Валькой и Женькой все время устраивали театр. Но чаще всего мы вспоминали, как нам в театре купили по персику. Персики мы видели впервые.
На слово „Бог“ мы обратили внимание не сразу. Сначала оно было очевидно, — белые фигуры в нишах. Потом оно не давало нам покоя, а взрослые не хотели понятно объяснить. Как-то мы все же поняли, что искать Его надо в церкви. Церковь-то мы знали, она была недалеко от нашего дома. Мы уже не очень слушались родителей, и однажды потихоньку отправились в церковь. В церкви было очень красиво. Мы долго рассматривали странные картины, — таких мы никогда не видели. Там было все странно, и если бы мы тогда знали слово „благоговение", то именно так и назвали бы свое ощущение. Мне захотелось дунуть на свечку, — просто дома всегда давали задуть спичку, — но я не посмела.
Мы вышли из церкви и вдруг одновременно увидели Чудо: зрачки у нас стали маленькие, снова вошли в церковь — зрачки стали большие! — вышли — маленькие, (проверять в другом месте нам потом и в голову не пришло).
Дома нас потеряли. Про церковь мы сказали, про Чудо со зрачками, конечно же, нет.
Неожиданно Папа не дал меня выпороть. Он сел на мою кровать и стал рассказывать про крестоносцев. Один раз он усмехнулся, поясняя, кто такие крестоносцы, и я подумала: „Он тоже знает..." С этого дня он часто рассказывал мне про разные далекие страны, про рыцарей и путешественников, индейцев и разбойников. У всех были свои Боги, особенно много у греков и индейцев. За них бились и умирали, им приносили жертвы, и было вообще много приключений. Позже эти истории я найду у Вальтера Скотта, Луи Буссенара, Купера и других, многих авторов так и не найду, — они из Папиного детства.
