Мое рождение явилось для нее обманом.
Ленка была в санатории, ее заставляли есть масло и за это обещали подарок. У них считалось, что если наберешь десять рублей по одной копейке, получишь маленький детский патефон. Она ждала патефон. За масло получила меня (представляю ее разочарование).
В десять лет Ленке пришлось стать старшей.
Как же она меня не любила!
Это ее сквозь зубы, сквозь ненависть, сквозь обязанность мною заниматься: — Шнель сюда, бесштанная команда!
Зато! „Принеси" она не говорит, но коротко:
— Воды.
— Ножницы.
— Тапки.
— ...
Ленка с наслаждением демонстрирует мою готовность.
— Воды! — для одной из подружек.
— Воды! — для другой, через пять минут.
Ого, как мне досталось, когда сообразила притащить весь графин с водой.
Засыпала я под ее команду мгновенно (она укладывала рядом со мной страшную копченую рыбу, а когда ее съели — веник).
Мы с Ленкой одни дома. Спрашиваю, что нарисовать. Рисую много, рисую все. Ленка предлагает Привидение. Это мне еще незнакомо.
Она уходит в дальнюю комнату вызывать Его из зеркала. Жду честно. Все мои хитрости парализованы, еще бы! Она снизошла приоткрыть что-то из своего „Знания".
(но даже не это, я заранее, и на всю жизнь, загипнотизирована одним только именем ее — Елена Прекрасная, Несмеяна, робею называть ее, она — Ленка).
...Входит Белое.
Одновременное приходит Мама. От того, что Ленке попадает, страх снят с меня. И снят на все ее потом рассказы про Собаку Баскервилей, Пеструю ленту. Даже „Дюймовочку" Ленка рассказывает, стоя в углу со свечкой, завернутая в простыню. Мне хочется страшнее, еще страшнее, но не страшно. Ленка рассказывает хорошо. Если слушают ее подружки, их приходится разводить по домам.
Ленка часто обращается ко мне со стихами;
или
Когда никого нет дома, становлюсь перед нашим Джеком и пересказываю ему все, что знаю.
Непонятно и бесконечно печально, когда Ленка в своих великолепно трагических интонациях начинает:
Реву. Жаль Ленку, такую несчастную, — она говорит, что подкидыш в нашей семье, несчастная, обманутая, ей потому и попадает часто, тройки ставят, и нищего, всех старух-нищенок, что стоят вдоль тротуаров, ходят по домам, стучат палками
— „Мама! когда ты будешь нищая, я тебя ни за что не брошу".
Джека бабушка принесла щенком, уже большим, неуклюжим, злым, черным. Кем-то брошенный, он скулил и плакал у нас в подъезде. Дрожащий, чужой, даже не благодарный, он сидел в кухне, в углу, забившись, не хотел есть, не терпел протянутой руки. Я ему пела и плясала. Джек быстро стал очень большим и совсем злым. Общение со мной до определенной черты. Я говорила; „Джек, разрешите пройти". Вмешивалась во все собачьи драки, ходила искусанная,, и еще в живот делали уколы от бешенства. Знакомые к нам ходить перестали.
Как-то утром Джека увели.
Рыдали мы с Ленкой безутешно. Ленка еще дольше меня. Ее отливали водой. Она такая несчастная сидела на полу, мокрая, в одной рубашке, весь день. Меня к ней не пускали, И я ей в дверь шептала;
Джека увезли в деревню. Дня через три он вырвался, перекусал новых хозяев и убежал. Целый день он стоял перед нашей дверью, молчал, никому не давался, не шел на зов, ночью исчез совсем.
А эту главу можно назвать:
Ленка рассказывала особенно, расставляя ударения на таких значительных местах:
„Поистине чудовищем должен быть человек, если не найдется женщины, которая оплачет его смерть" (Конан-Дойль, „Собака Баскервилей").
Потом в мою жизнь эти слова войдут одним из эпиграфов ее, слегка „спутавшись" в памяти —
„Не может быть на свете такого негодяя, которого не оплакал бы хоть один человек**.
Еще.
Я увидела репродукцию картины „Княжна Тараканова**. Ленка страшно боялась мышей и тараканов. Иногда мне казалось, темными дождливыми вечерами, что она и есть княжна Тараканова: я видела угол с ее кроватью, кишащей тараканами, сбитую на пол постель, и ее в углу между двух стен, фигурку вытянутую в тростинку, с лицом, искаженным до необычайной красоты мукой и ужасом.
И еще.
