Мне не нужно владеть вещью, чтобы наслаждаться ею. Но иногда необходимо прикоснуться, может быть, только взглядом (может быть, памятью), может быть, лишь знать, что вещь сохраняет „свое место" в странном сплетении ассоциаций.
Плюшевый щенок в своей золотой шелковистости там, в детстве, сфокусировал отражение моего восхищения тремя головками, которым сейчас я знаю название, — „Мадонна в зелени “, а может быть, „Мадонна в кресле", —
Женщина с двумя детьми.
Рафаэлева флорентийского письма.
Точная оптика безымянного детского чувства.
Там, рядом, я не смела прикоснуться к ним, я не знала другого выхода своей любви, как держать игрушку в руках.
Двор большой. Тогда еще были у всех погреба, а у Покрышкиных даже корова. Весь дом пил молоко покрышкинской коровы. Позже мы узнали, что сын Покрышкиных летчик-герой. Мы гордились, — летчик из нашего двора. Корову любили и смотрели на нее через щелочки в сарае, — оттуда шел добрый коричневый запах. Мы знали, у кого в погребе самые вкусные огурцы, капуста пластиками. Больше всего любили приглашать в свои погреба. Там можно было угощать даже редкими вещами, например, сметаной. У чужих сметану не трогали.
Во дворе дом с колоннами, куполом, кочегаркой — Филиал. Академии Наук. В нем работали наши родители. Филиал тогда только начинался, еще отстраивался, весь в лесах. По лесам мы лазили в подкупольные чердаки. Строили филиал пленные немцы. Сначала мы их боялись, — в те годы было много краж, убийств, пленными немцами пугали, а немцев вообще — ненавидели. Шла война, о которой мы только знали. Потом эти пленные стали “нашими немцами“. Они нам показывали рождественские открытки, иногда дарили. Мы им таскали картошку, огурцы, редко хлебные довески. За хлебом нас брали в очередь рано утром. Довески разрешали съесть.
Двор словно огорожен деревянными домиками, сараями, заборами, — их называют „хитрые избушки". Нас не пускают туда, а люди оттуда глядят враждебно.
Сквозь заборы и щели, сквозь заросли лопухов (мы, конечно, проникаем) — просачивается к нам непонятная едкая дурманящая жизнь, пропитанная молвой, нищетой, скандалами, воровством и случайностью:
мы безумно боимся „Фраера на колесиках" (?) — девчонку-нищенку почти наших же 5-6 лет, она подкарауливает нас у погребов и отбирает накраденные огурцы, она не умеет говорить, мычит и плюется;
мы видим окровавленного мужика с топором, гоняющего по сараям вопящую женщину, мятущуюся за мужиком толпу, вопящую надрывно и непристойно, — там происходит „свадьба" — мы слышали разговоры;
иногда двери домишек раскрываются, брошенных, вчера еще кто-то жил в них,
распахнутые, сразу повисшие беспомощно, двери словно выворачивают-обна-жают нутро дома: кучки соломы, тряпок, редко железную кровать, табуретку, кастрюлю;
там за заборами бродит на культяпках старик, будто крадется, возникает нежданно, близко от земли — нам в рост, с гнилыми глазами, все подманивает нас пальцем, подманивает...
он в черной шали, и мы точно не знаем, старик ли он, или страшная старуха с усами;
* * *
* * *
В зимний вечер, из кухонного окна — открытка: домики стоят, укутанные в ватный снег в блестках, желтые окошки, из труб дымок, небо — чернь со снежным серебром, —
вот так странно, через немецкие сусальные открытки — открытие зимней красоты поселений людских, тишины и покоя, как разрешения страстей, равновесия боли — с нежностью.
Однажды Филиал сбросит бутафорию лесов, свод купола уйдет в небо, а под ним — замершее шествие колонн. Он встанет в центре двора, как Дворец. Любимые наши игры у подножия его колонн.
Двор наш, большой, многообразный, людный, проходной, вычитанный из книжек, совпадающий со стариной и с целыми странами, ...
а если бы не такой, я бы его, наверное, придумала.
Дома была еще маленькая комната.
В ней начинался зоологический музей Филиала АН. Папа и Папины ребята делают чучела зверей и птиц. Папа рассказывает, как живут в лесу звери. Они не нападают на людей, если их не трогать.
Их не надо бояться.
Страх имеет запах.
У Папы сундучок с охотоприпасами. Там столько всяких штучек. Трогать нельзя. Можно открыть любым гвоздем, но уважение больше любопытства, — не трогаю.
Разрешается насыпать в гильзы дробь.
