Идем по темным деревянным улицам. Мне кажется, я помню, куда идти. Папа уходит далеко вперед с двумя чемоданами, садится и ждет. Курит. Ленка, моя старшая сестра, отстает и куксится. Я бегу от нее вперед, в темноте ноги подпрыгивают особенно высоко, жутко нестрашно, впереди огонек Папиной папиросы то разгорался ярко, то пропадал.
Вожак. Это слово для меня родилось позже из книжек и Папиных рассказов о животных, но упало оно на тот эпизод. Огонек папиросы таит в себе знак путеводной звезды (потом сама себе буду выкидывать его как приманку...)
Мы стали жить у Надеевых в старом деревянном доме. Надеев — папин друг. Носатый, смешной, веселый.
Делали бумажный кукольный театр...
И был театр на стене, —
Вечерами, когда все были заняты, мы с Надеевым садились перед стенкой, и представление начиналось: ушастый заяц прыгал по цветочкам на обоях, вдруг выскакивал Серый волк с ужасной пастью, он гнался за зайцем, клацал зубами, а заяц убегал туда, где цветов было погуще, прижимал ушки и становился как камешек, как кулачок, и волк пробегал мимо одураченный. Иногда мы все вместе устраивали целый заячий хоровод. То-то было весело. Но чаще, вечерами, когда все были заняты делами (как будто все что-то перешивали из старья или клеили игрушки или стряпали,...)
Надеев рассказывал.
Я не отрываясь смотрела ему в лицо.
По щекам его глубокие морщины были кулисами, а актером был рот.
Надеев — театр. Он мог сделаться любым зверем, каждым человеком, и лучше всего Бабой Ягой.
Еще делали кукольный театр бумажный. Надеев рисовал Волка в разных действиях.
Ленка и девочки — Надеевы вырезали фигурки и приклеивали их к картонным подставкам. Это, конечно, был тоже замечательный театр, но мне скоро становилось скучно видеть, как бежит и бежит волк, неподвижно оглядываясь, а рядом валяется волк в очках с небабушкиными большими ушами и зубами, и он же с распоротым животом...
Зато на стене из-под каждого цветочка мог в любой момент вылететь заяц, или вдруг проползти змея, и тигр тоже мог пройти, оставляя на траве полосатые следы...;
и всякие черточки и пятнышки складывались в смешных человечков, похожих (или потом не похожих) на Надеева.
Еще у Надеевых была мука, и иногда стряпали пирожки. А мы во дворе стряпаем пирожки из глины и сушим их на горячих листах крыши;
или с крыши, только снежной уже, летим кубарем в сугроб;
или грызем сосульки, обжигая зубы холодом и впитывая талый сок, отдающий старой древесиной;
или собираем полные пригоршни пыльно-черных ягод паслена, что буйно разросся за домом;
или гвоздем царапаем серые бревна стен, дивясь скрытой белизне дерева;
мы обходим, обегаем наш деревянный дом, трогаем его, лазаем по нему, обнимаем его собой, своим движением, растворяемся в этом едином запахе
деревянно-травянисто-железно-деревянном
под всеми (и со всеми) дождями-снегами-таяниями
в этом солнечном сухом чистом запахе старого деревянного дома.
А в доме запах протопленной печки и густой вечерний запах домашности, большой семьи, доброты и радости.
Памяти и мечты.
Переехали в новую квартиру. Мичурина — 23 — кв — 14 — имя моего дома.
Квартира называлась казенной. Очень большие три комнаты, большой коридор, — в коридоре можно кататься на бабушкиных счетах, большая кухня. Мне нравится такое все большое, пустое, ходить нужно по досточкам, — в полу еще дыры. Раньше здесь был госпиталь. Рядом со взрослой вешалкой мне вбили гвоздь для пальто. В нашей с Ленкой и бабушкой комнате в углу поставили ящик, как стол, — мое место определилось. Над столом повесили картинку из старой по листочку книги. На картинке Дон Кихот на коне и Санчо Панса на ослике, и дорога.
Картинку я звала „Донкий ход“ — это такой ход, по которому всегда уходят двое людей.
Во дворе много ребят. Мне нравятся Валька и Женька Куминовы. У них очень красивая мама — тетя Шура, у них нет папы.
Еще у них есть плюшевый Бобка. Женька кудрявая, — и это очень красиво. Валька рыжая, — „я не рыжая, а золотистая11, — и это очень красиво.
Плюшевого Бобку они мне давали редко. Он был такой замечательный, что я его почти не просила.
