Предвещая Великое Сокращение, в институте была объявлена внеочередная аттестация. Все сотрудники отдела старались как можно реже покидать рабочие места и озабоченно строчили личные творческие планы. Взялся за составление такого плана и Косяков, но сочинить смог немногое. У Олечки и Тамарочки вышло по целому стандартному писчему листу — пунктов по десять, не меньше. У Инги Валентиновны — два листа, а у Вениамина всего полстранички. Раньше в подобных ситуациях, не особенно переживая, Косяков и сам мог вдохновенно наврать сколько угодно, но на этот раз почему-то стало противно приспосабливаться и притворяться. Подобное чистоплюйство грозило выйти боком, но Вениамин предпочитал отгонять трусливые мысли, чем поддаться общему настроению выжить во что бы то ни стало.
— Пусть сокращают, — вполшепота беседовал он сам с собой в институтской курилке. — Чем так существовать — лучше в дворники. Да и платят больше.
При этом он, конечно, понимал, что ни в какие дворники никогда не пойдет, но и пересилить себя не старался. Пусть будет так, как будет, решил Косяков. И это вечное русское авось помогало ему не сбежать из института прежде объявленного сокращения.
Зато дома работа кипела. Алик и Бершадский сочиняли брошюру о борьбе с домашними паразитами. Борис сумел неведомыми путями заинтересовать в этом издании местный облкниготорг, и предоплата в тридцать тысяч рублей была перечислена на счет кооператива. Из этих денег третью часть Бершадский сразу же снял на текущие расходы, и вместо безобразно очищенной водки друзья теперь пили не менее безобразный коньяк. Подобные траты приводили Вениамина в панику.
— Все ведь пропьете, черти! — пытался урезонить он писателей. — А потом куда, в долговую яму?
— Главное — ум не пропить, — резонно возражал Борис. —"Не только ведь пьем, но и работаем.
Дела с рукописью действительно продвигались успешно. Косяков не слишком вникал в то, что там насочиняли Алик и Бершадский. Затея ему казалась нахальной и опасной, но запретить он ничего не мог, поэтому вечерами лишь послушно мыл посуду, заваривал чай и организовывал, по выражению Алика, закуску. А время между тем уверенно двигалось к Новому году.
Этот праздник Вениамин любил, как никакой другой, хотя с каждым годом становилось все яснее, что ничего нового, а тем более счастливого в будущем не ожидается. Вспоминались студенческие годы, полные уверенности, что вот-вот осуществятся самые смелые мечты, сбудутся самые заветные желания. Как веселились тогда в ночь под Новый год, как влюблялись. как пушист и ярок был голубоватый снег на ночных улицах! Да что говорить — все было. А теперь, если и чего ждать от жизни, так только расползающейся лысины, да, может, пенсии.
Обычно Новый год Косяков встречал в случайных квартирах среди не самых близких знакомых. Близких просто не было. Бершадский в праздники предпочитал тихо напиваться в одиночку и задолго до торжества, постоянными и крепкими привязанностями Косяков после второго развода так и не обзавелся. До появления Алика был у него недолговечный роман с сотрудницей технической библиотеки из городского центра информации Анной Семеновной, да и тот прекратился сам собой. Из-за Алика их встречи в косяковской квартире стали невозможными, а дома у тридцатилетней Анны Семеновны встречаться было нельзя — она жила с матерью.
Впрочем, об этой связи Вениамин не жалел. Рано или поздно все должно было кончиться. Оставалась встреча Нового года вместе с сотрудниками института, но после горбачевского антиалкогольного указа такие празднования увяли сами собой, а сидеть понуро за чашкой чая и куском пирожного в столовской тарелке Косяков в новогоднюю ночь не хотел.
Получалось, как ни крути, что Новый год надо встречать дома у телевизора.
В декабрьских сумерках, возвращаясь с работы, Вениамин по случаю купил елку. Елками торговали прямо с машины по твердой цене — десять рублей штука. Толпа, скопившаяся у бортов, дружно голосовала красненькими купюрами и живо напоминала Косякову пришедших к консенсусу депутатов.
Очередной раз посетовав на дороговизну, Вениамин все же решил раскошелиться и через пять минут стал обладателем двухметровой елки, обмотанной бечевкой так, что она приобрела форму большой зеленой морковки.
Втащив елку в подъезд, Косяков привычно спихнул со своего коврика соседского кота. С тех пор, как в квартире поселился Алик, кот прочно обосновался под дверью Вениамина, а его хозяйка, имени-отчества которой за три года проживания в этом доме Косяков так и не выучил, неоднократно лукаво спрашивала — уж не валерьянкой ли приманивает кота Косяков? При этом она шаловливо грозила соседу дряблым пальчиком и хихикала, как школьница, чем приводила Вениамина в тихое бешенство.
Кот на сей раз уперся и не пожелал уйти со своего наблюдательного поста. Пришлось применить силу. Барсик рвался в квартиру, словно от этого зависела его жизнь, и Косяков, обороняясь от кота елкой, как пикой, ввалился в прихожую спиной вперед.
— Что за шум? — из комнаты доносился привычный стрекот пишущей машинки. — Почему так поздно?
