— Елку принес! — крикнул Вениамин, пристраивая дерево у вешалки.
Стрекот машинки прекратился. В проеме двери возник Алик. Его нос нервно подергивался — единственная сохранившаяся мышиная привычка — глаза рыскали в поисках предмета, производящего странный запах.
— Да елка же, — удивленно произнес Косяков. — Ты что, елки никогда не видел?
— Никогда, — угрюмо признался Алик.
— Чудак человек! — хохотнул из комнаты Бершадский. — Откуда ему знать про елку? Он ведь не в лесу родился, — и тут озаренный новой мыслью заорал. — Алик! Так ты и Новый год никогда не встречал! А мы-то, лопухи. Это же праздник, Алик! Ну, вроде дня рождения, только лучше. Все, устраиваем праздник!
Праздник надвигался стремительно, а забот с каждым днем становилось все больше. Не сдерживаемый более финансовыми затруднениями Бершадский развернулся вовсю и курсировал по маршруту „квартира—рынок— квартира" с неутомимостью Сизифа. Постоянно ему казалось, что продуктов припасено недостаточно, и он каждый день тащил и впихивал в плохо уже закрывающийся холодильник то громадный окорок, то густо-желтого от жира гуся, то неведомо как раздобытую палку сервелата. Косяков, отвыкший от продуктов за первые годы перестройки настолько, что даже смотреть на них не мог, умоляюще шептал время от времени:
— Борис, остынь! Ты уже и так уйму денег угрохал.
— Не боись, — хорохорился Бершадский, мотаясь по прихожей с коробкой настоящего, но все же не настолько, чтобы на нем не было написано слова „советское" шампанского. — Все будет так, как надо. Это же — праздник. А деньги — тьфу, вода. Еще заработаем.
— Ты эти отдай сначала! — продолжал бояться Косяков.
Ошеломленный грандиозной подготовкой Алик, забыв о пишущей машинке, слонялся по квартире, не зная, за что взяться. Ноздри его хищно раздувались, но твердо предупрежденный Борисом, что к угощениям раньше положенного срока прикасаться нельзя, он мученически жевал опостылевшую яичницу, с тоской посматривая на холодильник.
— Можно попробовать ветчину? — иногда не выдерживал он. Но Бершадский оставался непреклонен:
— В том-то и смысл! До праздника ни-ни! Зато потом...
— А потом... — Алик сладко зажмуривался.
Тридцатого декабря наряжали елку. Алик робко брал в руки стеклянные шары и бережно вешал их на ветки. В квартире пахло хвоей и детством, и Косяков умильно поглядывал на Алика, замирающего, как и он когда-то, в ожидании волшебства.
В последний момент Бершадский вспомнил, что стол сервировать нечем. Четыре граненых стакана и три щербатые чашки в счет не шли. Большого блюда для гуся отыскать не удалось, не хватало тарелок. Обескураженный Борис долго разводил руками и мычал что-то себе под нос, потом оделся и ушел. Вернулся он часа через три с черным дерматиновым чемоданом, который торжественно пронес прямо на кухню. Он открыл его жестом фокусника, и перед восхищенными приятелями явился столовый фарфоровый сервиз, а также бокалы и рюмочки на любой вкус, тщательно упакованные в бумажные салфетки.
Аккуратный Косяков принялся тут же протирать фарфор и минуту спустя обнаружил на каждой посудине небольшую золоченую надпись: „Ресторан „Север".
— Борис, что это такое? — начал было он, но Бершадский прервал его королевским жестом.
— Не беспокойся — это прокат. По знакомству, конечно. Потом как-нибудь своим разживемся. А пока...
А пока письменный стол стал на вечер обеденным. Вениамин вытащил из шкафа старую белую скатерть, которой не пользовался со времен развода, и на нее дружно, толкаясь и мешая друг другу, потащили из кухни нарезанные соленые огурцы и колбасу, ветчину и буженину, рыбные консервы и паштет.
Больше всех суетился Алик. Еще утром Бершадский вручил ему обновки. Новые джинсы „Ли Купер" и джинсовую рубашку той же фирмы. Щеки Алика, обычно нездорового серого цвета, окрасил лихорадочный румянец, он как-то сразу похорошел, и Косяков с удивлением подумал, что ничего мышиного в нем, пожалуй, не осталось. Перед ним был ладный молодой человек лет двадцати пяти, несколько кавказской наружности, с большим, но не безобразным носом и уверенными движениями.
— Алик, а ведь ты изменился, — не выдержал Вениамин. — Кто теперь скажет, что ты — мышь?
— Никто не скажет, — гордо ответил за Алика Бершадский. — Этот парень хоть куда. Хоть сейчас в женихи. — Сказал и осекся. Сумрачно поскреб в подбородке и произнес: — А девочки? Про девочек-то забыли. Что это за праздник без женщин? Алик, как ты насчет девочек?
— Вот этого не надо! — немедленно испугался Косяков. — Давайте пока без этого.
Смущенный Алик искоса посмотрел на Бориса и неопределенно пожал плечами, по всему было видно — предложение ему понравилось. Но Борис остыл так же быстро, как и загорелся.
— Поздно уже, — махнул он рукой. — Где их сейчас возьмешь? В другой раз...
— В другой раз, в другой раз! — стремительно поддержал Бориса Косяков. — Обязательно.
