Жуть полностью

Пока над костром сушились икры Кита, Салем сходил к ручью и отмылся от липкой крови. Когда он вернулся, выгоревшая земля вокруг костра была покрыта странными, нечеловеческими следами. Взгляд метнулся к мясу — на месте — значит, не придется снова жрать ту черную дрянь, которую собирал Кит.

— Поганые твари, я дойду! Ясно вам?!

За кустом со стороны Тропы раздался тонкий детский смешок.

Салем напялил на себя сырую тряпку, побросал вещи в мешок, а тёплое мясо запихнул в штаны бывшего напарника и закрепил на поясе.

По пути он несколько раз разворачивал рванину Кита и утолял голод. Он не зря потратил время на костёр утром, но как не экономил жёсткое мясо, к вечеру его запасы истощились. Когда жёлтое пятно солнца было готово освободить небо звёздам, араб свернул с Тропы и прошёл сто шагов на север. Подвернувшаяся поляна была так похожа на прошлую, что если бы не свежая зелёная трава на месте костра, Салем решил бы, что сошёл с ума или идёт по кругу.

Мерзкий голод подгонял тело, но туманил разум. Он набрал воды и сунул в котелок сухой чёрный обрубок.

— Что там в котелке?

Салем вздрогнул, узнав знакомый голос. Очередной трюк Тропы. Эти твари могли выкинуть что угодно. Салем решил подыграть, хоть сердце в груди и стучало как дятел.

— То же, что и всегда. Сухое дерьмо, которое едва может окрасить воду.

В ответ кусты зашевелились, и в мерцающий свет костра вышел Кит.

— То, что надо! Когда к столу?

— Хоть сейчас, — медленно произнёс Салем, цепенея от ужаса, — тащи сюда свой зад.

Он осмотрел воскресшего напарника, больше всего его интересовали ноги. Ниже колена. Но их скрывала тень от бревна, лежавшего у костра.

Кит посмотрел на сапоги Салема и усмехнулся.

— Оторву вместе со ступнями следующей ночью.

После этого он сел напротив напарника и больше не проронил ни слова.

Араб не знал, что ответить, что делать он тоже не знал. Доел и устроился спать.

В полусне до Салема дошло, что значат слова, что имел в виду Кит, и что с ним может произойти этой ночью. Он вскочил на ноги, натянул потёртые с пряжками сапоги и в безумном порыве рванул в лес. Миновав несколько оврагов, он понял, что оставил у костра мешок с едой и вещи. Ветки деревьев затрещали вновь.

Когда он приблизился к костру, ноги в кожаных сапогах будто застряли. Он дёрнул — не помогло — кто-то надежно удерживал их. Салем опустил голову, чтобы посмотреть, и, увидев, достал нож, с силой воткнул в ногу над коленом. Дикий вой разорвал темноту и разлетелся над чёрным лесом. Он бесился всю ночь до утра, пока не сорвался и не угас в хриплом безумном смехе. Пока не уполз в лес… освобождённый.

Натан закончил, и, немного смутившись, протянул Юч-Курбустана следующему.

— Теперь ты, Филин. Давай.

Филин, в жизни Филипп Нилов, широкоплечий крепыш, тащивший самый большой и увесистый рюкзак, принял талисман и тут же потёр им собственный, недавно стриженый затылок. В голове возник образ мрачной гостиницы. Не мудрено, о гостинице он думал с самого начала похода: тёплый душ, сухие носки, свежее исподнее… До этого он не ходил в такие продолжительные походы. Поэтому любовь к цивилизации разгорелась в нём моментально, в первую же ночевку, когда ветер трепыхал основательную двуспальную палатку, как голодный аллигатор кусок мяса. С тех пор Филина не оставляли мечты об отеле, невесть каким волшебным образом возникающем посреди алтайской тайги, прямо у них на пути.

— Расскажу о гостинице, — начал он.

— Ага, кто о чём, а вшивый о бане, — вставил прыщавый Егоркин.

— Молчи, а то топор понесёшь, — сухо парировал Филин, и Егоркин тут же заткнулся.

— Так вот, — продолжил Филин, — был один случай.

Стип заглянул в тёмный коридор отеля через объектив фотоаппарата и сделал снимок с большой выдержкой. Смотреть получившийся кадр не стал — любил копить ожидания. В этом было что-то магическое: пролистывать отснятое за день в надежде на откровение, жемчужину в речном песке.