Жуть полностью

— Вы не находите эту картину околдовывающей? — спросил человек с сигарой у незнакомца, подсевшего за его столик.

Сен-Жермен, а именно им являлся возникший за столиком пожилой мужчина, глянул на холст. Жест приличия, не более. Будучи поклонником многих искусств, он не мог извлекать из живописи ту потаённую суть, присущую любой красоте, — наслаждение. Всякая картина теряла в его взгляде целостность, распадаясь на отдельные мазки. Граф смотрел на следы времени, накладывающиеся, взаимосвязанные, порождающие эхо следующих шагов.

Лишь связи. Порой весьма неожиданные, но всё-таки связи…

Мазки Времени.

— Бесспорно, — согласился Сен-Жермен. — Но это колдовство ещё не случившегося, лишь предопределённого.

— Не случившегося? Ну, знаете ли! Поезд упал, и этот образ завершён полностью, он не оставляет шансов другим возможностям. Это смерть. Это вздох облегчения. Это поверженный титан.

Во взгляде графа возникла насмешливость, широкий лоб, говорящий об опасном разуме, прорезали гордые морщинки.

— Важно не то, что титан упал, а то, где он упал. И как глубоко удар поселился в костях этого места. Вы знаете, что связывает крушение экспресса Гранвиль — Париж в 1895 году, изображённое на этом холсте, и освобождение от немцев Парижа в 1944-м? Какие метки ставят подобные катастрофы на реальностях?

— Нет, но…

— Хотите почувствовать себя машинистом в поезде с отказавшей системой привода тормозов? Тогда — слушайте!

6.

Поезд ехал из Гранвиля.

Поезд выпал из окна.

Почти стихотворение, почти фантастика.

22 октября 1895 года потерпел крушение экспресс Гранвиль — Париж. Авария случилась на тупиковом Западном вокзале, позже переименованном в Монпарнас.

Пассажирский поезд не смог затормозить на уклоне, прорезал перрон старого вокзала на скорости сорок километров в час, снёс путевой упор, проломил буферным брусом переднюю стену здания и, расколов ограждение узкой террасы, рухнул на улицу, находящуюся десятью метрами ниже железнодорожных путей. Это шокирующее событие произошло ровно в четыре часа после полудня. Событие, помимо прочего, величественное и завораживающее в «артистичности постановки», если вы на безопасном отдалении, на незаконченном выдохе или вдохе лицезреете рождение из кирпично-стеклянных брызг парового монстра и его скорую шумную гибель, если вы не внутри поезда, если вы — не погибшая под обломками женщина.

Локомотив ударился носовой частью о мостовую и, выслушав визгливый крик сцепок, нехотя замер, отыграв финальный акт торможения. Колёса крутились, пар поднимался, пыль оседала. Фрагменты шестидесятисантиметровой стены, разрушенные паровым молотом, были раскиданы по тротуару. Среди кирпичного боя: сломанный тупиковый брус, осколки стекла, бетонные черепки оградки, окровавленное женское тело, крик вокзального люда, выброшенный в пролом на улицу, приваленный обломками.

Из пассажирских вагонов, замерших в станционном зале, стали выбираться перепуганные, растерянные люди. Внизу на площадь рю де Ренн стекались прохожие, скапливались у трамвайной остановки, глядя на припавший к фасаду металлический цилиндр. Приподнимались котелки — в оторопи, в неопределённом почтении к гротескному зрелищу. К окнам соседних домов липли лица. На коньке крыши привокзальной гостиницы застыл чумазый беспризорник.

Над проломленной террасой виднелся край багажного вагона, словно подползшего взглянуть на аварию, а между ним и локомотивом — между первым и вторым этажами — завис тендер. На мостовую капала вода.