Жуть полностью

Пелерен закрыл глаза, открыл. Стол, за ним другой стул, за ним дверь с зарешёченным окошком. Он смотрел на неё, пока она снова не отворилась.

В допросную просочился угловатый худой человек в костюме мышиного цвета. Лицо — будто приплюснуто, глаза — впалые, мутноватые. Прижимая к груди папку, он постоял у двери, всматриваясь в машиниста, едва склонив голову. Резко кивнул, шагнул к свободному стулу.

Ладони Пелерена покалывало. Он сделал вид, что рассматривает помещение, хотя решительно ничто не заслуживало здесь внимания, разве что густая безнадёга, выраженная в грязных сырых пятнах, в жестоком контакте камня и железа — двери, стол, стулья вдавили в пол и стены, приковали. Но…

Здесь было окно. Хвала небесам, здесь было окно. Завеса из солнечного света висела над стулом напротив, и когда на нём устроился человек с раздавленным лицом, золотистый разлив лёг на его субтильную грудь, словно луч фривольного прожектора.

Следователь открыл папку, сместил верхний лист немного влево.

— Гийом-Мари Пелерен? — сухо спросил он.

— Да.

— Машинист поезда №56, потерпевшего крушение 22 октября 1895 года на Западном вокзале?

— Да.

Узколицый кивнул, извлёк новый лист. В длинных пальцах появилась ручка с золотым пером, на столе — серебряная чернильница с крышечкой. Когда солнце скрывалось за облаком, во впалой груди следователя селились тени, будто заползали в пролом. Человек с раздавленным лицом задал несколько вопросов о биографии Пелерена. Не спрашивал — констатировал, требуя подтверждения, как артист аплодисментов. Родился там-то, тогда-то, родители такие-то, поступил туда-то в таком-то? Машинист едва успевал отвечать: да, да, да…

Появлялось солнце, и следователь таял, его голова отделялась от тела золотой гильотиной. Перо поскрипывало, оставляя на листах какие-то пометки. Вводные вопросы закончились.

— Время отправления состава из Гранвиля?

— Около девяти утра, — облизывая сухие губы, сказал Пелерен.

— Точнее.

— Пятьдесят пять минут девятого.

Кивок. Чернильная пометка.

— Время прибытия в Париж? По расписанию.

— Без пяти четыре.

— Почему опаздывали?

— Проблема с масляным насосом, — соврал Пелерен. Следователь поднял на него мутный взгляд — почувствовал, почуял.

— Вы уверены?

— Да…

Машинист был уверен лишь в одном: рассказывать человеку напротив о Том-кого-нельзя-рассмотреть он не мог. Уже имел глупость поделиться этим (бредом?) с начальником поезда. И увидел — страх.

В паровозе был… призрак. Он выскользнул из топочного отверстия вместе с искрами и прятался в углах будки, облепленный угольной пылью. Каждый раз в противоположном взгляду углу. Когда машинист тянул за рычаг подачи пара, призрак тихо смеялся. Переднее смотровое окно отражало его танец. А потом Тень открыла дверцу в сознание машиниста и лопатой угля нырнула в жар мыслей.

— Именно поэтому вы не стали тормозить на уклоне? Нагоняли график?

— Да.

Непроницаемое лицо. Кивок. Скрип иридиевого наконечника.

Тучи, видимо, водили вокруг тюремных стен хоровод, по очереди заглядывая в узкое окошко. В тот краткий момент, когда одно облако сменяло другое, солнечные лучи прорывались в допросную и делали человека с раздавленным лицом полупрозрачным.

— Так… — Следователь поиграл с записями, будто исполнял чудной номер — жонглирование бумагой на плоскости стола. — Торможение на уклоне обязательно, об этом говорит инструкция. Иначе скорость превысит граничные нормы. — Никакого намёка на вопросительную интонацию. Пелерен всё равно кивнул. — Что, собственно, и произошло. Грубейшее нарушение техники безопасности. Грубейшее. Так… Для предотвращения катастрофы начальником поезда Альбертом Мариэттой были предприняты попытки экстренного ручного торможения тормозом Вестингауза. Открытие концевых кранов не дало результата. Гийом-Мари, у вас имеются соображения по поводу причин такой неудачи? Неисправность? Перегрев тормозных колодок, возможно, плохо подобранных, и поэтому не справившихся на длинном уклоне?

Несмотря на явный сарказм, расплющенное лицо не выражало ровным счётом ничего.

— Я отключил тормоза, — сказал машинист.

— Вот как, — следователь поднял мутноватые глазки. — Почему же?

«Потому что мне приказал призрак».

— Потому что того требовала инструкция. Воздушные тормоза не рекомендуется применять на уклоне. Я просто не уследил за ростом скорости. А когда подал воздух в тормозную магистраль… было поздно.

Скрип, нет, скрежет пера. Тишина.

— Просто не уследил? Просто? Шесть человек пострадало. Пассажиры поезда, пожарные, служащие вокзала. Погибла женщина. Мария Августина Оглар, продавщица газет. Сорок восемь лет. Её ударило упавшим осколком стены. В тот день она подменяла своего мужа в киоске. Хотите узнать, что сказал её супруг, хотите? — Пелерен не хотел. Следователь это знал, он продолжал: — Вот. «Она была убита на месте… в то время когда она сидела и вязала, на ступеньке… Я остался с двумя детьми».

— Мне очень жаль.

— Разумеется.

— Если бы…

Человек с раздавленным лицом заткнул его движением руки, небрежной отмашкой.

— Расскажите мне о воздушном тормозе Вестингауза.

«К чёрту… ты всё прекрасно знаешь и без меня».