Весть о крушении расползалась по району Монпарнас, растекалась по пятнадцатому округу. Танцевальные залы, кабаре, кафе и кабаки вдохнули новость и продолжили жить уже с ней.
22 октября. За прошедшее столетие эта дата знавала разные события. Был совершён первый в истории прыжок с парашютом: Андрэ Жак Гарнерен сиганул с воздушного шара над одним из парков Парижа. Началось Вяземское сражение. В Санкт-Петербурге открылись двери ювелирной мастерской Густава Фаберже. Члены секты, основанной офицером в отставке Уильямом Миллером, узрели Второе пришествие Христа. Центр «Земли и Воли» был разгромлен. «Фаустом» открылась нью-йоркская «Метрополитен-Опера»…
…Потерпел крушение идущий из Гранвиля экспресс. Пассажирский поезд №56, ведомый паровозом №721 (тип 1-2-0: одна бегунковая и две ведущие колёсные пары). Двенадцать вагонов в составе: три багажных вагона, почтовый, восемь пассажирских. Сто тридцать один пассажир. Локомотивом управлял Гийом-Мари Пелерен, машинист с девятнадцатилетним стажем.
— Иисусе, — Альберт Мариэтта, начальник поезда, был бледен. Он спустился на перрон, но никак не мог разжать вцепившиеся в поручень пальцы. — Проверь пассажиров…
Помощнику машиниста, которому адресовался тихий приказ, самому требовалась помощь. Из рассечённого лба текла кровь, заливала правый глаз, помощник машиниста заторможенными движениями растирал её по лицу. Он опустился на корточки у двери и принялся что-то искать в карманах — возможно, сигареты. Из паровозной бригады избежал падения на улицу только он — вместе с начальником поезда до последнего пытался задействовать в вагонах воздушные тормоза Вестингауза.
Как там остальные: машинист, кочегар?
Пыльные лезвия света били в щели между раскуроченной стеной и багажным вагоном. Часы на западной стене загнали в камеру прошлого ещё одну минуту. Продавщица цветов присела у лотка, вслепую собирая упущенные на пол цветы — фиалковые глаза не отрывались от поезда. Вокзальный жандарм пробирался через толпу зевак, голоса которых густо поднимались к перронным фонарям.
Мариэтта заковылял вдоль вагонов.
Это идиот Пелерен перекрыл кран воздушной магистрали, думал начальник поезда, поэтому тормоза не сработали. В остальном его мысли пребывали в разрозненном, плачевном состоянии, словно им не хватало времени, а спешка приносила только ссадины и синяки. В действительности, времени было в избытке. Уже — да. Вот только к чему оно теперь? Утирать кровь и считать трупы?
— У вас всё в порядке? — кричал (так ему казалось, на самом деле он хрипел) Мариэтта в двери вагонов, хватал за рукава ошалевших пассажиров. — Есть жертвы?
— Нет, — отвечали ему.
— Никто не погиб.
— Пару синяков.
— Нет. Вроде нет.
— Слава Иисусу, — хрипел начальник поезда и брёл дальше: — У вас всё в порядке? Есть жертвы?
Так он вышел на улицу, не совсем осознавая, что вагоны закончились, и, обойдя здание вокзала, оказался площади рю де Ренн. Возле паровоза, уткнувшегося буферным брусом в асфальт. Толпа расступилась, пропустила, словно почувствовала его причастность к катастрофе.
Мариэтта остановился напротив сидящего на мостовой машиниста, глянул вверх: слез сам или его спустили? Губы Гийом-Мари Пелерена сочились кровью, на лбу зрела лиловая шишка, размером с манометр. Рядом участливо выжидал пышнощёкий жандарм. Два других накрывали простынёй чьё-то тело, из-под ткани торчала женская нога. Почему-то босая.
Начальник потерпевшего крушение поезда открыл рот, да так и замер, смешался — в горле бурлили одни проклятия, но вид машиниста, его сломанная поза, обречённость в пыльных глазах перекрыли им дорогу. Мариэтта сел рядом, под правым ботинком скрежетнул осколок отбойника-путеочистителя.
— Он сказал, что мы успеем… — произнёс Пелерен, глядя на перемазанные углём руки.
— Что? — не понял Мариэтта. Он будто удивился, что машинист может говорить.
— Он сказал, что успеем… сказал, чтобы я не тормозил на уклоне…
Мариэтта моргнул. Рот наполнился кислой слюной. Он знал, какой вопрос сейчас задаст — даже не он, а его рефлексы, — и очень надеялся получить ответ: «кочегар». В то же время он знал, что услышит совершенно иное.
— Кто? — спросил начальник поезда.
— Тень, — пролепетал Гийом-Мари Пелерен. — Тот, кого нельзя рассмотреть.
Старый вокзал преследовал его в кошмарах. Генерал Дитрих фон Хольтиц уже не пытался игнорировать его зов.
Покрутился на влажных простынях — жар кошмара или душный август? — потянулся за кружкой, выпил остатки холодного кофе по-польски. Молоко прокисло, но генералу было плевать. За окном в предрассветном огне вязнул убогий силуэт Эйфелевой башни, весь Париж тонул в растущем небесном кровоподтёке. Его Париж. Город, который он ненавидел, и над которым имел власть — приказом фюрера был поставлен военным комендантом.