Генерал фон Хольтиц закурил. Гитлер презирал курение, урезал норму табака в солдатских пайках, активно продвигал антиникотиновую кампанию. Фон Хольтиц лично слышал историю вождя: о бедной жизни в Вене, о брошенной в Дунай последней в жизни Гитлера пачке сигарет. Обходясь по несколько дней подряд без горячей пищи, молодой фюрер тратил приличные деньги на сигареты и вот однажды вместо очередной пачки купил себе хлеб и масло. Получились вкусные бутерброды. С отложенных на табак денег даже осталась сдача. И тогда — был Дунай.
Комендант криво улыбнулся. Табак он любил больше женщин. Больше сумасшедшего фюрера. Гитлер хочет, чтобы он разрушил этот город…
С момента прибытия в Париж генерал получил девять приказов уничтожить Париж, похоронить его в руинах. Фон Хольтиц колебался, но понимал, что исполнит волю фюрера, несмотря на весьма вероятное скорое освобождение Франции. Только бы не допустить нового Сталинграда…
Он сбил пепел в кружку.
Сон не уходил, воспоминания о кошмаре продолжали давить каблуками арийское сердце коменданта.
Во сне — он на вокзале Монпарнас. Ждёт прибытия поезда, распятый на тупиковом брусе: руки в стороны, лицом в направлении путей — почти мученик, почти жертва. Вокзальный жандарм сидит на краю перрона и с ухмылкой бросает в генерала патроны. Придирчиво выбирает, шевелит пальцем однотипные цилиндры, затем берёт с ладони один, точно приглянувшийся камушек, и швыряет в лёгкую мишень. Ещё один. И ещё.
— Хватит… прекратите… — скулит фон Хольтиц. Он чувствует приближение локомотива. Костным мозгом, гудящим позвоночником.
Неожиданно он понимает, что это вовсе не жандарм. А — Рауль Нордлинг, генконсул Швеции в Париже.
— Чего вы хотите?
— Освобождения политзаключенных, генерал.
— Это гражданские лица, я не могу вмешиваться… Их отправят в Германию.
Консул качает головой:
— Поезда больше не ходят из Парижа.
— Пять немцев-военнопленных за каждого заключённого, таковы мои условия обмена, — говорит генерал.
Генконсул попадает патроном в плечо коменданта, гадко улыбается.
— Генерал, вы не в том положении, чтобы диктовать условия, — он смотрит в направлении нарастающего гула.
Паровоз… близко. Очень близко. Скоро фон Хольтиц увидит его стальное рыло.
— Вы хотите войти в историю как человек, разрушивший Париж? Хотите начать бомбардировку?
— Что? — генерал не отрывает взгляд от рельс. Бьётся на брусе, рвёт кровоточащие ладони. — Освободите меня! Ну же!.. Вы сами виноваты… этот город… Сопротивление стреляет в моих солдат…
Генконсул подбрасывает на ладони последний патрон, сжимает кулак.
— Люди восстали против правительства Петена. Не против немцев.
— К чёрту! Достаньте эти чёртовы гвозди! Господи…
В этот момент появляется поезд. Каким-то непостижимым образом фон Хольтиц отчётливо видит перекошенное ужасом лицо машиниста. Генерал кричит.
Кричит.
Кричит.
Так громко, что его глаза взрываются, и перед ним расплёскивается тьма, наполненная рёвом пара и смехом генконсула…
Комендант судорожно затянулся.
Сигаретный дым не таял в воздухе, он плыл по номеру, лип к невидимым граням, обволакивал незримые поверхности. Генерал фон Хольтиц в оцепенении наблюдал за меняющейся комнатой.
В метре от кровати возник сидящий за сотканным из дыма столом сотканный из дыма мужчина. Он смотрел на коменданта… со страхом на призрачном сизом лице.
— Кто ты? — сухо спросил генерал.
Губы видения скривились, словно ими управлял кто-то другой.
— Денница.
Человек из сигаретного дыма завалился на спинку стула, руки его сползли со стола, по телу прошла судорога. Комендант нервно затушил сигарету, перекрестился.
— У неверующих столько разных обрядов, — усмехнулся Дым.
Пульс генерала зачастил.
— Что вам надо?
Призрак опустил голову и, как показалось, вздохнул, при этом он исказился, укрупнился. Затем сизое привидение вскинуло взгляд, посмотрело наполненными подвижным дымом глазницами на фон Хольтица — растерянно, испуганно. Наверное, так же как комендант смотрел на него.
— Тебя нет, — сказал Дым. — Тебя здесь нет.
Генерал почти не дышал. Не для того, чтобы обмануть силуэт — Дым его
Лицо напротив…
Тут он понял, что знает его… видел раньше, недавно, в кошмаре…
Лицо машиниста в кабине несущегося паровоза.
От камеры до комнаты, в которую его привели, — сущий пустяк, пара шагов по грязному коридору. Стул — его толкнули на него, вдавили, оставили на холодном металле, прикрученном к полу. Ушли.