Фон Хольтиц бросился к окну. Колонна короткоствольных «Шерманов» под французскими флагами стояла высоко по улице, словно присматриваясь к окнам отеля «Мёрис». Слева, за крестами далёкой колокольни чёрный столб дыма коптил небо. Генерала замутило.
— Какое сегодня число?
— Мы сожгли колонну на проспекте Клебера… Генерал?
— Какой день?!
— Двадцать пятое августа, генерал…
— Два дня… Меня не пытались разбудить два дня?!
Обер-лейтенант выглядел раздавленным.
— Генерал… как два дня? Я не понимаю… Вчера внизу… собрали, ждали атаки с самого утра… телефонной связи со штабом и фронтами не было, и вы…
— Вон, — тихо приказал комендант.
С улицы накатывал шум боёв. Как он мог не слышать его раньше?
Фон Хольтиц опустился на кровать, обхватил руками голову, но тут дверь снова распахнулась.
— Генерал, у меня послание, — сказал фон Арнэму, адъютант коменданта. — Передали через консула.
Генерал прочитал послание. Полковник Биллотт требовал сдать Париж, обещал защиту и сохранение ценностей генерала.
Лейтенант фон Арнэму ждал. Фон Хольтиц перечитал ещё раз.
— Сколько у нас людей?
— М-м… боюсь, что точная цифра…
— Здесь! На защите отеля!
— Половина батальона, генерал. Около двухсот человек.
Генерал закрыл глаза. Его отёчные щёки казались серыми, правый глаз подёргивался. Что-то шевельнулось внутри, скользнуло под шторками век, скроенная из теней фигура, всё время ускользающая, копошащаяся на периферии…
Комендант Большого Парижа странно улыбнулся уголком рта. Принимать решения легче — когда ты
— Я принимаю требования, — сказал он. Встал, влез в бриджи с кантом и лампасом, стал застёгивать мундир. «Крымский Щит» — на рукаве, «Германский Крест» в золоте — на груди. — При одном условии…
— Генерал?
Фон Хольтиц надел фуражку, стал возиться с поясом из блестящей алюминиевой парчи; пояс украшали две тёмно-зелёные с синевой полосы, на овальной пряжке из позолоченного алюминия в обрамлении дубовых листьев гордо сложил крылья орёл вермахта.
— Мы сдадимся с почестями. С гнусными, но всё-таки почестями. Постреляем для вида. Они в нас, мы в них. Так и передай. Пусть атакуют… Пусть…
Да будет так.
Французы атакуют отель «Мёрис» в четырнадцать часов тридцать минут. Тремя группами полковника Варабио: по направлению к Тюэльри, к авеню Опера, центром — в лоб отеля.
Формального боя, предложенного немецким генералом, не выходит. Сопротивление оказывается более чем жестокое, но, в конце концов, все точки отпора взяты в плен. Уничтожены пять бронированных машин, одна «Пантера» и около двадцати грузовиков. Первым в контакт с комендантом вступает лейтенант Карше. Французский офицер препровождает сдавшегося генерала в машину полковника Биллотта. Фон Хольтиц смотрит под ноги, пинает каску с такой же эмблемой, что и на пряжке его офицерского пояса. Каска с орлом вермахта пьяно кружится в пыли.
— Вы просили о бое чести, — говорит полковник Биллотт, когда машина трогается. Он не смотрит на немецкого генерала. — И что же? Я потерял слишком много людей для почётного боя! Вы не выполнили соглашение. Не знаю, что теперь смогу для вас сделать.
Во время захвата немецкого батальона вторая дивизия потеряла пятерых, шестнадцать человек были ранены.
— Я не мог… — шепчет фон Хольтиц. —
Биллотт с презрением отворачивается к окну. Он не собирается говорить с сумасшедшим.
Они едут на вокзал Монпарнас, где расположился штаб генерала Леклерка, командующего «чернокожей дивизией» (французы не любят вспоминать об этом, но столицу отвоёвывали в основном африканцы). Грузно поднявшись по ступеням и оказавшись внутри, фон Хольтиц ведёт себя странно. Он пугливо смотрит на пути, на большое окно наружной стены, его бьёт мелкая дрожь, в свете перронных фонарей его лицо похоже на грязный воск.
Бои в городе продолжаются, но трясущаяся рука немецкого генерала подписывает акт о капитуляции. Бывший комендант Большого Парижа сдаётся командованию союзников.
А ещё он начинает смеяться.
После допроса Гийом-Мари Пелерена отвели в камеру. Заключённый не проронил ни слова, безвольно опустился на койку, закрыл глаза.
Оставшаяся после ухода Тени пустота невыносимо разрасталась внутри. Она вытесняла воспоминания, выжигала, как воздух, волю. Тот-кого-нельзя-рассмотреть покинул его — а самого машиниста осталось слишком мало.
Смех ушёл.
Он не смеялся почти двадцать два года.
На Баден-Баден опускалась ночь. Генерал фон Хольтиц чувствовал приближение пустоты. Стремительное и неминуемое, как летящий без тормозов экспресс. Скоро он останется один — в своём немощном дряблом теле. Один на перекрёстке чёрных дорог.
Старик свернулся калачиком на жёстком диване, припал ртом к пульсирующей вене и стал грызть худое запястье…
…с тяжёлой, отравленной воспоминаниями кровью,
Существо, Тень, Призрак, Тот-кого-нельзя-рассмотреть,
Остался нечётким пятном на периферии…