— Так быть мне самой дешевой проституткой с самой огромной дырой, в которой голова капитана может и не дождаться эха, в самом грязном квартале Баттикалоа, если это не та же гнилая деревня, куда мы заходили в прошлый раз! Кэп, абордажный лом во все дыры, мы здесь уже были!
— Дважды, — добавил кто-то в толпе.
— Трижды, — добавил кто-то ещё. — Ссать мне за шиворот.
В застывшей паузе возникли хрипы, хлюпанье и плевки откуда-то снизу, в ногах у команды раздался мучительный стон:
— Это уже грёбанный пятый раз, — проскулила отрубленная голова.
Волна со скрипом качнула корабль.
— Кэп, вы пойдёте бабиться в одну и туже деревню уже пятый раз!
Паруса обмякли а потом со щелчком надулись, и старый корабль хрустнул, как старик. Солнце рыжим светом коснулось прибитой к мачте бочки. За подзором шумно пенилась вода.
— Вы идиоты, — проорал капитан, — готовьте жратву и выпивку, сегодня будет свадьба. Я найду невесту, она меня полюбит, и мы все умрём!
3.
Света рыбацкой свечи — высушенной рыбки с продетым сквозь тело фитилем — едва хватало, чтобы озарить лица собравшихся в тесной избе. Тени уродовали лики, делая неузнаваемыми и не похожими на человеческие. Морщины, шрамы и бороды, как будто перемещались, подбирая места, где поуютней.
Семь самых здоровых и крепких рыбаков собрались обсудить возникшую на огненном горизонте проблему.
— Это опять тот самый корабль-призрак. Мне про него дед рассказывал.
— Кому не рассказывал? Все знают.
— Проклятый старик вернулся. Ему снова нужна невеста.
— Вот вцепился. Клещ. Не оторвешь.
— Он туп, как тарелка, и слеп, как обезглавленная курица.
— Слава богам наш кожевник ещё жив.
— Сделаем, как мудрые говорят? А сработает?
— Должно.
— Чью старуху отдадим?
— Моя померла в прошлое полнолуние. Упала в навоз и заснула… или заснула и упала…
— Это все помнят.
— Может старуху Лохонсона отдадим?
— Нет, та совсем старая, и у неё нос вот-вот дрова рубить.
— Она и на бабу то не похожа. Пузырь с клювом, а не баба.
— Тогда Цуцундерову бабку. Давно эту занозу выдрать пора.
— Ты что?! За неё тебя Цуцундер… уух.
— Да, эту трогать не стоит. Цуцундер зверюга.
— Может Пыху, Следову старуху? Он сам дурак, и отец его живот давно уже пропил. А старуха ещё крепкая, на бабу похожа.
— Да, а что? Пыха самое то.
— Так она страшная, как столетняя кляча.
— Подойдет. Под маской даже сам чёрт не разберет, что там. А слепой сатана, пьяный и дурной, так вообще не пронюхает.
— Как раз пронюхать то он и может.
— Верно, Олаф! Её бы помыть.
На этом обсуждение закончилось. Рыбаки не любят много говорить, да и не умеют. Ещё не успел потухнуть закат, как старая и безропотная Пыха оказалась в доме кожевника, готовая заглянуть в глаза своей печальной судьбе.
4.
Для начала — топор.
Он уже решил, что сделает это топором. Был и кухонный нож — тонкий с неровной кромкой, сейчас он полосой холода лип к ноге под штаниной. Но на него След сильно не рассчитывал. Нож требовал силы и сноровки. Топор же… имел внутренний стрежень, тёмную душу, мог вынести окончательное решение чуть ли не самостоятельно.
Задуманное Следом казалось безобразным и нелепым в его же собственных глазах, но ещё более омерзительным было то, что замыслили
Веровал ли он в исполнение своего смелого плана? Ни на одно мгновение. Но не хватало времени и подвижности интеллекта, чтобы разобрать всё и осмыслить.
Топор торчал в колоде возле сарая. Ничего трудного. Он вытащил его как из масла — силёнок у Следа водилось в избытке, не то что у его отца. Старик стал пить, когда погибла жена. В пять лет След потерял мать. Её заменила Ба.
Нервно озираясь, он спрятал орудие — сунул топорище в огромный засаленный карман, вышел за калитку и направился к кривому дому на краю деревни. Там была мастерская кожевника, на краю неба, над обрывом, просоленным ветром.
Мысли о предстоящем жалили его деревянный мозг. Сломанной костью засел в душе мерзкий кожевник, орудие приговора любимой Ба.
«След никому не отдаст Ба. Сделает всё, чтобы не отдать».
Он шёл, сунув обе руки в карманы тяжелого и негнущегося кожаного плаща. Тихо, не торопясь, стараясь не поднимать взгляда на прохожих. Стать тенью, пустотой. При его тучности — задача не из лёгких, но, как показалось самому Следу, никто не обратил на него внимания.
Никто не заметил!
«След — призрак! Следа ведёт справедливость»! — подумал парень, скаля зубы, сворачивая в чадящий хлебным духом проулок.
— Эй! — окликнул голос.
Сердце Следа сжалось. Тяжёлый топор в кармане предательски потянул плащ вперёд, не желая останавливаться вместе с хозяином на дурацкий оклик.
Карай. Пекарь. Его маленькие, жирные глазки пятнали Следа.
— Чего тебе? — спросил тот.
— Ты глянь! Говорить не разучился! Так с виду и не скажешь, что дурень.
— А? — непонимающе нахмурился След.
Дверь за Караем чернела пещерным зевом. Сейчас, сейчас из неё хлынет вся деревня, чтобы… остановить. Обезоружить. Раздеть и растерзать.