Я заспешил в душ, где клубились полупрозрачные облака пара. Алексей развернулся лицом ко мне и правой рукой забросил полотенце себе на плечо. Не хотелось, чтобы он застукал, как пристрастно я на него смотрю, поэтому мой взгляд, избегая интимных мест, скользнул по его лицу и голой груди, неотчетливо приметив в области паха линии фасций с темной дорожкой волос между ними. В его статной фигуре и в том, как согнутая в локте рука поднималась к плечу, соединялись зрелая мужская сила и какая-то едва уловимая детская несуразность, которая сообщала телу Алексея фантастическую привлекательность.
Мне было пять или шесть лет, когда мама впервые привела меня в Пушкинский музей. Помню, как застыл на месте, увидев грандиозную пятиметровую скульптуру обнажённого молодого человека. Мимо нас проходили другие посетители музея, а я долго, задрав голову, стоял у Давида, увлеченно и беззастенчиво рассматривал его гипсовые черты. Мама терпеливо ждала рядом и не прерывала моего восхищения. Спустя какое-то время она присела рядом со мной на корточки.
– Нравится?
В ответ я что-то промычал и кивнул головой. Мама задумчиво взяла меня за руку и приоткрыла рот, собираясь ещё что-то спросить, но через мгновение передумала, словно ответ на незаданный вопрос нашёлся сам собой или стал безразличен. Улыбнувшись, она поднялась, крепко обняла меня сзади и поцеловала в макушку. Потом мы пошли дальше, а я не сводил глаз со статуи, пытаясь лучше разглядеть её, пока поднимался по лестнице Итальянского дворика.
Волнение, вызванное завораживающей наготой моего нового друга, достало из памяти это воспоминание. Детский восторг от пластической красоты искусства пророс сквозь то, что я сейчас испытывал к этому парню, но его исказила взрослая стеснительность, которой и в помине не было тогда в музее.
Скрытый плотным паром, я прислушивался к хаотическим всплескам в одной из соседних кабинок, а в моменты, когда звук воды сливался в общий гул, оглядывался в иллюзорный полусвет душевой и воображал неясные очертания Алексея, приближающегося ко мне, но каждый раз ошибался. Казалось, что время остановилось, и в этом состоянии ноющего ожидания страх и неопределенность боролись с влечением и не спадавшим возбуждением, которое я прятал, стоя лицом к белой, в ржавых подтёках, стене.
Потом я услышал, как Алексей выключил воду в нескольких кабинках напротив.
– Ты ещё долго? – прокричал он мне откуда-то издалека. Его голос гулко разносился по подвалу.
– Уфф… Я ещё побуду. Не жди меня, мне водолазку надо постирать. Воду сам выключу!
Я надеялся, что он уйдет и мне не придется снова проходить испытание раздевалкой. Действительно, через несколько тягостных минут хлопнула входная дверь. Немного подождав, я перекрыл в секциях горячую воду, насухо вытерся полотенцем, затем торопливо оделся и пошёл в комнату. Там, к счастью, никого не оказалось: следующий день был свободным от тренировок, и ребята собрались в видеозале посмотреть кино. Мне никого не хотелось видеть.
Глава 3
Весь следующий день я старательно избегал людей, хотя было непросто найти уединение в здании, на три этажа набитом школьниками, которых оставили без присмотра. Пока мои соседи по комнате проводили своё свободное время в спортзале, я побродил по территории лагеря, а потом устроился в коридоре, в нише на «окошке свиданий» – единственном окне, выходившем на площадку перед главным входом. Рядом с окном на парковке стоял фонарь, ярко освещавший и улицу, и коридор внутри, так что по вечерам, особенно после отбоя, здесь встречались влюблённые парочки. Изредка, чтобы сбежать от ребячьего гвалта, я тоже приходил сюда посидеть на подоконнике с книжкой или альбомом для рисования.
В тот день, взяв новенькое издание «Убить пересмешника», я только делал вид, что читаю, потому что из-за моей растерянности слова романа не складывались в понятный текст. Степень возбуждения от каждой мысли об Алексее пугала: мое влечение к нему казалось ненормальным, с точки зрения рассудка, оно как бы заранее предрекало мне неисчислимые страдания. В тот момент я впервые думал об общественном мнении, поэтому сама идея рассказать кому-то, что со мной творилось, была невозможной. Я верил, что никогда не стану объектом насмешек и презрения, остаток моей жизни пройдет в скорби и печали, а эта взрывоопасная тайна умрёт вместе со мной.
Самоистязания сменялись грёзами о том, что могло бы ждать нас впереди: мне виделось, как мы стоим посреди городской площади и держимся за руки без всякого повода или как едем вместе в автобусе и он спит, положив голову мне на плечо. Простые, смутные мальчишеские мечты не обрастали подробностями – так приблизительно и наивно я представлял тогда идеальные отношения двух близких людей.
