Он ехал не очень ровно, словно метался, – я же, вложив всю оставшуюся энергию в последний рывок, летел на одних руках. Тогда, за секунды до финиша, у меня перед глазами вдруг возникли лицо Алексея с застывшей бессильной улыбкой, беззащитная белизна его тела с отпечатком резинки от трусов и почему-то учебник английского, с которым он не расставался. На протяжении забега я думал только о технике прохождения дистанции и препятствиях в виде соперников, которых нужно обойти. Проклятая прилежность и въедливость во всём, помогали в учёбе и спорте, но вряд ли делали меня интересным и понятным для окружающих – я всегда это сознавал, но никогда не считал своей бедой, вполне довольствуясь тем общением со сверстниками, которое большей частью происходило в моих мыслях. Все эти люди, даже знакомые, были не настоящими, а какими-то персонажами кинофильма на большом экране: они жили сами по себе, и мне не удавалось стать частью их жизни. На финише, соединившем меня с Алексеем, я впервые за всю дистанцию подумал о нём как о мальчике, который был мне так дорог ещё день назад. Благодаря ему, здесь в Сосновом Бору я впервые чувствовал в себе потребность в другом человеке рядом с собой. Алексей мечтал о большом спорте, гонка была выражением его страсти, его стремления – всего, что меня так безудержно к нему влекло. Возможно ли, что он соревновался сейчас не столько со мной, сколько с самим собой? «Я человек, я посредине мира, за мною мириады инфузорий, передо мною мириады звёзд», – звучало у меня в голове услышанное однажды по радио, первые строчки стихотворения Арсения Тарковского, которые на всю жизнь остались в памяти.
За десятки метров до финиша я намеренно перестроился на классический ход и, потеряв драгоценные секунды, отстал. Алексей пришел первым.
Нас сразу окружили ребята, они хлопали по плечу, поздравляли, называли время, за которое мы пробежали полумарафон, но слова пролетали мимо меня, в голове от усталости и нахлынувших эмоций горячо молотило, дыхания не хватало, а холодный воздух обжигал горло. Алексей стоял в толпе товарищей в трёх-четырёх метрах поодаль, слабо улыбался в ответ на поздравления и, повиснув на палках, исподлобья поглядывал на меня.
Один из наставников налил нам в эмалированные кружки теплого сладкого чая из термоса и велел поехать на поле с другой стороны финишной площадки, чтобы мы медленно покатались ещё пятнадцать минут в качестве заминки. Каждый раз, когда я поднимал глаза, то ловил взгляд Алексея – он сразу же быстро отворачивался к стадиону, будто силясь понять, кто ещё закончил гонку. Как мы узнали потом, из шестнадцати человек финишировали все, хотя многие и с большой задержкой.
После заминки мы оба могли идти в корпус переодеваться, но он на меня смотрел так, что я решил дождаться других мальчишек, в том числе двоих соседей по комнате, участвовавших в забеге. Алексей тоже остался, и позже мы всей ватагой пошли в сторону здания, громко вспоминая яркие моменты соревнования. После горячего душа и сытного обеда мой день закончился, потому что сил больше не было.
Глава 4
В реальность меня вернуло Люськино протяжное мяуканье: она даже по ночам кричала, когда хотела в туалет, тем самым показывая, что за ней надо сразу убрать. Шуршание в лотке и звук глиняного наполнителя, разлетавшегося по паркету в прихожей, подсказали, что кошка уже сделала свои дела и усердно их закапывала.
Я заглянул в спальню. Илья по привычке, сформировавшейся за годы, проснулся, чтобы помочь Люське.
– Спи-спи, – я зашелестел полиэтиленовым пакетом. – Сам уберу.
– Ты ещё не ложился?
– Нет пока.
– С ума сошёл? – прохрипел он, посмотрев на телефон. – Три часа ночи!
– Сейчас иду. Спи!
Илья лёг поверх одеяла и почти сразу засопел в подушку.
Я собрал комочки в мусорное ведро, подмёл просыпавшийся из лотка песок и пошёл в кухню, где старательно вымыл тарелки и винные бокалы, убрал остатки еды в холодильник. Спать не хотелось. Люська ходила вокруг, периодически прижимаясь головой к моим ногам: прекрасно выспавшись днём, она любила иногда по ночам похозяйничать и сейчас была довольна, что кто-то составил ей компанию.
Мне нравилась наша квартира на Красной Пресне, недалеко от зоопарка, мы купили её сразу же, когда Илья, коренной петербуржец, сам захотел переехать вместе со мной в Москву. Старый кирпичный дом дореволюционной постройки выглядел так, будто не относился ни к какой эпохе, я воспринимал его как чистый лист ватмана, который требовал прикосновения чертёжного инструмента. Простота линий и смысла, утилитарное отсутствие декора не делали здание примитивным, но выделяли его на фоне и стандартных столичных «панелек», и нового архитектурного гламура, вычурные фасады которого так утомляли глаз.
