Вечер непослушания прошёл без накладок, так, как и планировался. В этом маленьком озорном протесте против порядка проявилось не столько желание подражать взрослым, сколько освобождение от жёстких ограничений, режима дня, занятий и тренировок по расписанию, так что разбавленная «Дюшесом» водка в чайной чашке казалась чем-то безобидным и само собой разумеющимся – я сделал глоток из вежливости и больше пить не стал.
Сначала все сидели по комнатам небольшими группами и добросовестно соблюдали конспирацию, потом начали ходить «в гости», безуспешно стараясь не шуметь в тёмном коридоре, где-то включили магнитофон, в других комнатах что-то бурно обсуждали или пели, а старшие парни бегали в другой корпус и там, в прихожей черного хода курили, не выходя на улицу. Курить в общем туалете, даже с открытыми окнами, боялись, потому что дым шёл в коридор. Мальчишки, привыкшие к здоровому образу жизни, вовсе не были курильщиками, но поскольку кто-то принёс пачку диковинных импортных сигарет «Lucky Strike», многие захотели попробовать в первый раз.
Сигареты быстро разошлись по рукам, одна из них невзначай оказалась у меня, хотя я вовсе не собирался курить: пробовал пару лет назад с деревенскими ребятами и мне не понравилось. Я не пошел со всеми в импровизированную курилку и с этой сигаретой в руках, намереваясь отдать её кому-нибудь, сел на «окошке свиданий», потому что немного устал от насыщенного событиями, людьми и новыми впечатлениями вечера.
– Привет, – раздался знакомый голос.
Я вздрогнул, потому что не ожидал увидеть Алексея на нашем этаже: он со своими друзьями отмечал окончание сборов отдельно от нас.
– Привет! – ответил я, не зная, как себя вести.
Алексей вышел из темноты коридора и подсел рядом на подоконник.
– Мне сказали, ты пошёл с пацанами курить.
– Курить? – удивился я.
– Ну, да, – он показал на сигарету, которую я мял в руке.
– А, да, точно. Если честно, не знаю, зачем я это взял. Тебе надо?
– Давай, – он хмыкнул, взял протянутую мной сигарету и заложил её за ухо.
Мы сидели и молчали, Алексей пальцами теребил молнию на олимпийке, а я не хотел обсуждать гонку, потому что проиграл ему нарочно и теперь боялся, что он об этом догадается.
Между нами происходило что-то важное, но я не мог понять, что, хотя по тому, как Алексей продолжал дёргать туда-сюда замок молнии, предполагал, что он внутри себя отчаянно прорабатывает какую-то свою мысль, очевидно, связанную со мной. Само его появление здесь, около меня, а не с соседями по комнате, выглядело необычным. Ему «сказали», куда я пошёл, значит, он специально меня искал.
– Ты к нам заходил? – спросил я, постаравшись не выдать своего волнения.
– Да. Нет! – он замешкался. – Да. Хотел с тобой поговорить.
Я напрягся: о чём он хочет со мной поговорить? Поговорить! Мы за месяц толком разговаривали один раз. Почему сейчас, под конец сборов? Вдруг он что-то заподозрил и хочет знать, как я к нему отношусь? Ответить искренне? Он же посмеётся надо мной или, что гораздо хуже, расскажет остальным. Ну, и что, что расскажет? Чего больше я боюсь: своих чувств к нему или того, что о них узнают другие, например, он? Я никогда не казался себе ущербным или ненормальным, если и страдал, то вовсе не потому, что считал своё переживание порочным, а потому, что не выпускал его наружу. Нет, нельзя раскрываться!
А что если он такой же, как и я? От этой возможности у меня мурашки пошли по коже. Тогда он боится меня не меньше, чем я его, отсюда – такая осмотрительность в подборе слов. Если скажу, что вижу в нём лишь друга, он замкнётся и станет относиться ко мне с ещё большей осторожностью. Мысли в голове быстро сменяли одна другую – всё это было для меня новым, мне раньше ещё не приходилось ни с кем обсуждать свои потаённые чувства, даже с родителями, которые со свойственной им деликатностью обходили экстремальные темы.
О чём он хочет спросить и какого ответа от меня ждёт? Я робел перед людьми, не зная, как они устроены и как воспринимают меня. Из-за моего смущения наши с Алексеем разговоры выходили какими-то корявыми, а он, я верил, оценивал каждое моё слово.
– Хорошо. О чём ты хотел поговорить?
Мне не нравился этот разговор, и запутанная ситуации пугала необходимостью снова врать. За время нашего общения с Алексеем на сборах я несколько раз сказал неправду: о работе отца, о том, что уже проходил полумарафонскую дистанцию, возможно ещё где-то по мелочам. Это выходило само собой, то ли оттого, что мне хотелось казаться лучше, чем я есть на самом деле, то ли затем, чтобы под маленькой ложью скрыть большую правду – что Алексей нравился мне вовсе не как друг или спарринг-партнер. Разум подсказывал, что честное признание в своих чувствах подвергало меня опасности, но солгать означало струсить и пойти по пути, который для тебя выбрал кто-то другой, а не ты сам. Почему всё так сложно?
Алексей напряженно вздыхал, несколько раз собираясь что-то сказать, и будто не мог подобрать нужную фразу.
– Да, так. Просто хотел спросить…
