Я прижался к нему и обнял его за талию. Удивление, захлестнувшее меня на долю секунды, быстро схлынуло, в сознании вмиг сложилась невероятная мозаика, отдельные кусочки которой в виде невнятных чувств, намёков, подозрений и позывов крутились в уме всё последнее время, когда я думал об Алексее. В том, что я обнимал и целовал его сейчас, не было ничего неправильного или, тем более, преступного.
Сначала мы осторожно соприкасались губами, словно пробуя на вкус что-то мягкое, деликатное, непрочное, потом сцеплялись ими, прикусывали, втягивали их в себя, впитывали влагу друг друга. В том, как поддавались его губы и как раскрывались навстречу моим, проступала неведомая мне ранее интимность, в которой стиралась граница между отдельными людьми. Я прижимал его к себе обеими руками, а он своими пальцами гладил мои волосы. Нежные и раскованные, мы попали в чудесное безвременье, которому ничего не предшествовало: ни эти недели изматывающих тренировок, ни соревнования, ни соперничество, ни тягостное томление, не существовало ничего и после – только двое парней в прямоугольном пятне света посреди ночи.
Алексей оторвался от моих губ, расстегнул молнию и снял свою олимпийку, оставшись в одной футболке с длинными рукавами, которая выбивалась из трико, – я тут же просунул под неё руки. Он вздрогнул, когда мои холодные ладони коснулись его тела, обнял меня и положил голову мне на плечо – от него пахло мылом, и я вдыхал этот сладковатый запах, боясь выдохнуть его, чтобы не растратить впустую.
Высвободив руки, я стал торопливо снимать через голову свой вязаный свитер, Алексей же, помогая мне, подхватил мою майку и потянул её тоже вверх. Я почувствовал прохладу и невольно напряг мышцы, он провёл по ним от плеч по груди к моему животу, едва касаясь меня кончиками пальцев, – нежная волна растеклась по всему телу. Алексей снял свою футболку, и мы, обнажённые, трогали друг друга, жадно изучая пальцами изгибы и впадинки мускулов, щупали бархатно-маслянистую от пота кожу.
Впервые в жизни я не боялся и не стеснялся своего возбуждения, чувствуя сквозь трико реакцию Алексея. Он собрал нашу одежду, размашисто распределил её по мату и опустился вниз, увлекая меня за собой. Мы легли рядом, не выпуская друг друга из объятий, прямо в широкую полосу света, проникавшего сквозь замерзшее окно. Сердце бешено колотилось: неужели это сейчас произойдет – то, что в мечтах всегда вызывало одновременно восторг и страх?
– Я никогда раньше этого не делал, – прошептал я ему, приподнявшись на одной руке.
– Я… я тоже, – ответил он и притянул меня к себе, обняв за шею, так что я припал щекой к его груди.
Мы, двое равно неопытных мальчиков, робко следовали своим инстинктам. Всё, что в моём юношеском запасе знаний касалось любви, было чувственным, но платоническим. Что ещё я мог почерпнуть из той громады классической прозы и поэзии, которые с раннего возраста начиняли мою жизнь? Плотскую сторону интимных отношений я романтизировал как чисто гипотетическое обладание телом другого человека и предоставление своего тела в его полную власть, но что конкретно делать с этим телом, не смыслил. Для ночных фантазий и редких быстрых сеансов мастурбации в ванной сознание всегда удовлетворялось абстрактным мужским образом. О любви между двумя мужчинами мы ничего не знали, во времена нашего советского детства для неё не существовало подходящих, не ранящих сердце обозначений – выбор был невелик: от ледяных формулировок медицинского справочника до витиеватых непристойностей, которыми лихо щеголяла нецензурная улица. Тем более удивительно, как в этом пошлом, грязном вареве общественных оценок мы нашли друг друга.
В искусственном свете фонаря белая кожа Алексея будто светилась на фоне чёрного мата. Повернув голову, я прикоснулся губами к солнечному сплетению – он резко вдохнул, и его грудь подалась вверх, навстречу моему поцелую. Продолжая целовать его, я лёг сверху, тогда Алексей чуть оттолкнул меня за плечи, словно пытаясь сдвинуть, и, когда я завис над ним, притянул меня выше к себе. Его руки обхватили меня с обеих сторон, проскользнули мне под штаны, и он крепко сжал пальцами мои ягодицы. Я едва не застонал от изумления, настолько потрясало это ощущение ничем не ограниченного телесного контакта, когда-то казавшегося невозможным.
