– Завтра? – он поднял голову и как будто что-то хотел сказать, но передумал. – Да, завтра. Ты, наверное, тоже на первенство проходишь.
– Скорее всего. Будет здорово – опять вместе побежим.
– Вместе? А, да, точно. Хочешь отыграться?
– Причём тут это? Кто победит, тот победит.
– Очень даже причём. Слушай, что с тобой случилось на финише? Почему ты отстал?
Я мысленно обругал себя за то, что сам начал этот разговор.
– Отстал и отстал. Разве сейчас это важно?
– Мне важно. Мне надо знать.
– Так ты об этом хотел со мной поговорить?
– Да. А ты думал, о чём?
Я помотал головой, потому что со страхом ожидал другого вопроса, но и этот мне не нравился, он выдавал нерешительность, всё время наполнявшую Алексея, который не верил в свои силы, – сомнение в том, что гонка выиграна честно, обесценивало в его глазах собственную победу. В этом сомнении высвечивалось что-то обаятельное, внутренняя несговорчивость по отношению к самому себе, которая делала Алексея понятным мне. Тогда на трассе я всей душой желал, чтобы он пришёл первым, и поэтому вмешался в естественный ход событий. Правда об этом не имела для меня лично никаких последствий, но для него меняла очень многое – не в его отношении ко мне, а в его отношении к себе самому. Раньше, когда я чего-то боялся, мама часто обнимала меня и говорила, что у меня всё получится и что лучше меня никого нет. Сейчас больше всего на свете мне хотелось так же обнять Алексея, чтобы он перестал видеть во мне соперника.
– Выдохся на финише, вот и всё, – нехотя бросил я.
– Ты на руках всегда меня обходил.
– Всегда обходил, но тут не получилось. И лыжи что-то плохо шли под конец. Ты молодец, правильно распределил силы на лыжне. Мне будет интересно побороться с тобой на первенстве. Если меня возьмут, конечно.
– Если нас обоих возьмут, – усмехнулся Алексей.
Он вытянул скрещённые ноги и наклонил голову в сторону. В выражении его лица, насколько я мог разглядеть в полутьме, не было обычной для него равнодушной сдержанности, Алексей будто сверял свои ощущения с тем, что услышал.
– Знаешь, мы с папой в позапрошлом году ездили на красногорскую трассу. Она, мне кажется, проще, чем здесь. Вот бы туда заранее скататься? Может, в какие-нибудь ближайшие выходные? Если тебя отпустят из дома, конечно. Тогда мы бы с папой…
– Тсс! – он резко меня прервал.
Я замолк и насторожился. Мы прислушались: в коридоре, который вел к спортзалу, раздавались голоса – сюда тоже пришли несколько парней и девчонок. Через некоторое время они приблизились к входу и подёргали за ручку двери. Я инстинктивно поднялся, собираясь пойти к двери, но Алексей вдруг с силой взял меня за плечи и притянул вниз.
– Тихо! – прошептал он мне в самое ухо.
Я замер, подчинившись его приказанию. Мы находились далеко от входа и едва различали слова. Ребята за дверью несколько раз толкнули дверь, но мы сидели затаив дыхание и не шевелились. В этот момент я ощутил странность нашего состояния: мы вроде бы ничего предосудительного не делали, даже не курили, нам не следовало опасаться товарищей по лагерю, а нас накрыло, словно колпаком, какой-то общей тревогой – как заговорщиков, испугавшихся разоблачения.
Озадачивали руки Алексея, которыми он держал меня за плечи чуть выше локтей. Я сидел, поджав под себя ноги и чуть-чуть приподнявшись на полпути к тому, чтобы встать, а он – в таком же положении слева и немного позади от меня. Я чувствовал силу и власть пальцев, сжимавших мои руки, – внутри меня, где-то внизу живота, увеличивался в размерах тёплый сгусток.
– Подожди, они сейчас уйдут, – глухо сказал он, приблизившись ко мне вплотную.
Я представил, как его губы произносят эти слова, почти касаясь моего уха – сгусток внутри вспыхнул и нервно затрепетал, отдавая в голову; лицо горело, как от жара костра, когда сидишь возле него слишком близко.
Ребята ещё несколько минут разговаривали за дверью, и мы не двигались с места, слушая, как голоса постепенно удалялись, становясь тише, пока совсем не исчезли, остался лишь вой ветра за окном. Мы, будто в оцепенении, оставались в тех же позах, внимая вьюге и друг другу.
Близость Алексея была нестерпимой. Неровное дыхание достигало моей щеки и смешивалось с моим, его губы стали наваждением, вытеснившим из сознания всё остальное, в том числе осторожность. От напряжения я качнул головой, невольно коснулся его лица своим затылком, и, вздрогнув, как от ожога, резко отдёрнул голову, но повернулся и, не понимая, что делаю, поцеловал его самым неуклюжим на свете поцелуем – почти не глядя, в щёку, в уголок рта. И сразу отпрянул.
Алексей сидел, откинув голову назад и закрыв глаза, в тусклом свете окна его лицо выглядело умиротворенным, длинные ресницы чёрными полукружиями покоились на щеках. Лишь то, как часто он дышал и как в такт дыханию вздымались плечи, выдавало его волнение. Алексей открыл глаза и, посмотрев в упор, поцеловал меня в ответ.
