— Какие светленькие и чистенькие! — восхищается Аня оцинкованными листами. — Где такие продают — в Лужках?
— Да! — нехотя подтверждает Коля.
— А ты почему складываешь их там, прямо в сено? — недоумевает Аня.
Коля отводит взгляд в сторону:
— Отец велел так!..
Но вот уложен последний лист. Коля берет вилы и забрасывает железо сеном.
— Зачем? — пожимает плечами Аня.
— Да ладно тебе, — бормочет Коля.
Закончив работу, они поднимаются в сени.
— Знаешь что, Аня?
— Что?
Коля идет в угол сеней. Там стоят отцовские лыжи. Они дубовые, широкие, круто загнутые. Отец ходит на них в лес. Коля берет эти лыжи и показывает Ане:
— Видишь? Пойдем в воскресенье кататься?
— Это тебе! — говорит Аня. — А я на чем?
— У меня есть еще маленькие, школьные.
— А где они?
— На чердаке.
— Ну, покажи!
Коля приносит со двора лестницу и залезает на чердак. Вслед за ним туда же взбирается и Аня.
Коля уже нашел лыжи. Он держит их в руках и растерянно смотрит на Аню:
— Зачем ты влезла?
— Посмотреть! — говорит Аня, оглядываясь по сторонам.
Аня помнит чердак у бабушки. Там пусто — хоть шаром покати. Лишь у кирпичного «борова» стоит фанерный ящик со старой обувью. Здесь, у Носковых, не чердак, а склад утиль-сырья. Тут горы всякого хлама. Вот ржавое колесо велосипеда. Порванный во многих местах резиновый шланг. Истлевший, с погнутыми спицами зонт. Обрывок выпачканного в мазуте стального троса. Старая дырявая лейка с оторванной ручкой. Груда пустых банок из-под масляной краски. Железные трубки, скобы, болты. Мотки ржавой колючей проволоки. Старые помятые молочные бидоны. Чего-чего тут только нет!
Коля показывает Ане лыжи:
— Посмотри — подойдут?
Но Аня смотрит не на лыжи. Ее внимание привлекают другие вещи. Вон железные шайки. Такие были в колхозной бане. Вон железные лопаты. С черенками — бери и копай! Их много — Аня насчитала двенадцать штук! Такие она видела на колхозном складе. А вон, под крышей, висят косы с окосьями. Их тоже много. С такими колхозники ходили на сенокос. В углу чердака куча корзин, плетенных из прутьев. Год назад Аня сама с такой корзиной подбирала картошку на колхозном поле…
У Ани в глазах смятение, испуг. Оглядывая шайки, лопаты, косы, корзины, она прикладывает ладони к груди и нерешительно спрашивает:
— Коля! Откуда это?
— Что «откуда»?
— Ну вон корзины!
— А я почему знаю?!
— А косы?
— Понятия не имею!
— А лопаты?
Коля с досадой смотрит на лопаты и резко отворачивается:
— Да ну их!
Аня вдруг хватает Колю за руку:
— Смотри! А это что?
Она показывает на груду старых кирзовых сапог, которые лежат возле кирпичной трубы. Они высохли, сморщились, покрылись пылью. И каждое голенище разрезано вплоть до каблука. Так разрезают, если нужно снять сапог с мертвого, с замерзшего.
— Старые сапоги! — говорит Коля. — Они лежат тут лет двадцать. И что ты пристаешь ко мне со всякой ерундой?! Вот твои лыжи — на, смотри!
Аня берет лыжи и задумчиво смотрит на них. На сердце у нее тревожно и тоскливо.
А вечером свою тоску и тревогу Аня несет к бабушке. Она рассказывает ей о том, как свекор и свекровь учат ее жить и что она видела у них во дворе и на чердаке…
— А ты не забыла, что я тебе тогда говорила? — спрашивает бабушка.
— Нет, я не забыла, — отвечает Аня. — Но я не могла себе представить, что они такие низкие люди!
— Всю жизнь они такие! — говорит бабушка.
Акулина рассказывает: когда-то, лет тридцать тому назад, Корней Лукич был богатым мужиком. Имел двух лошадей. Крупорушку построил. Работника нанял. А когда заговорили о коллективизации, он работника прогнал, крупорушку сломал, скотину продал и скрылся из деревни.
Недолго скрывался. Скоро появился в Лужках и устроился кладовщиком на суконной фабрике. Сам жил в фабричном общежитии, а Надюха с детьми в Подлипках. Раз в неделю жена ходила к мужу, приносила от него шерсть, вязала шерстяные жакетки и продавала их в Москве.
В сорок первом году, перед войной, Носкова прогнали с фабрики. Хотели судить его за кражу шерсти, но не стали: улик было мало. Умел Корней Лукич погреть руки и концы в воду спрятать!
После этого там же, в Лужках, поступил Носков на хлебозавод. И вскоре стал заправским пекарем. Тут началась война. Хлеб стали выдавать по карточкам. На рынке он на вес золота. Видел пекарь, где можно урвать. Поедет, бывало, Надюха в Москву, продаст на Тишинском рынке три-четыре буханки хлеба и везет мужу кучу денег…
Кончилась война. Корней ушел с хлебозавода. Вернулся домой в Подлипки. Привез с собой матрац, набитый деньгами. Пораскинул умом и решил: буду новый дом строить, вокруг него сад рассажу, в саду пчел разведу. И буду жить-поживать да добра наживать, благо усадьба большая. А чтоб усадьбу, боже упаси, не отрезали, послал Надюху поработать в колхозе. Наказал, чтоб зря не ишачила, лишь бы выработала сто трудодней, тот годовой минимум, на котором держится усадьба.
