Свиные туши, облепленные мухами, распространяли зловоние по всему крохотному дворику, несмотря на более чем прохладную погоду. Тегги натянул ворот рубашки на нос — помогало это слабо.
Плечом он задел одну из уже позеленевших туш — с нее посыпались белые опарыши, и художник шатнулся в противоположную сторону.
«Нарисовать одну из них, назвать ее провокационно, поставить рядом парочку обнаженных цветочков из стайки шлюх Гиссамина, и вот они — слава и костер инквизиторов», некстати пришло ему в голову.
Дальше идеи этой он не пошел, вознамерившись, однако, поделиться ею с ленд-лордом Гиссамином. Как успел понять Тегоан, под маской ледяного безразличия Гиссамина скрывались многочисленные тайны.
Но он не рискнул предложить лорду напрямую — лишь прислал с мальчишкой из пекарни несколько эскизов из анатомического театра. Следующие сутки он кусал губы, ожидая в качестве ответа чего угодно.
И получил одно лишь слово: «Принято».
То ли гниющие свиные трупы и опарыши казались ленд-лорду привлекательными, то ли наоборот, но согласие Гиссамина напугало Тегоана гораздо больше, чем возможный отказ.
***
— Сумасшедший не может быть так богат, — размышлял Тегги, штрихуя кусочком угля очередной из этюдов в студии у Марси.
— А мне казалось, чем богаче делаешься — тем ближе к безумию, — ответствовал друг.
Лорд одобрил все без исключения наброски из анатомического театра. Все, даже те, что предполагали запечатлеть нескольких куртизанок и сцены плотских их удовольствий прямо во внутреннем дворике рядом с гниющими свиными потрохами. Но даже семь золотых, на которые расщедрился Гиссамин, не могли сделать работу приятнее для Тегги, который уже дважды надышался в мастерской анатома паров медного купороса, и последние дня три подозревал у себя влажную пузырчатую лихорадку, потому что откашливался с трудом, в горле стоял ком, а глаза щипало беспрестанно.
— Почему кровь и всякого рода омерзительные вещи так привлекают некоторых? — в сотый раз риторически задал вопрос Тегоан. Варини медленно по-кошачьи подобрал ноги и уселся, глядя на друга с хитрым прищуром.
— Может, потому же, почему кто-то находит в себе желание эту мерзость писать. Шаг по грани. Погоди, мы доберемся и до более гнусных вещей.
— Будем, как на Тузулуче, есть друг друга?
— Дикие племена Тузулучи? Я бы туда шагу не сделал, — Марси поежился.
— Тебе не доводилось бывать в Тиаканских пещерах? Где стоянки и куча костей? Местные растащили все на талисманы, и я сам в детстве часто там бывал.
— Я слышал от одного на службе. К чему ты?
Они могли вести эти беседы часами. История, политика, перспективы, сюжеты. И всегда кто-то один был у мольберта, а другой уютно устраивался на кушетке. Марси чаще принимал затейливые позы, то закидывая ноги на стену, то — вот как сейчас — сворачивался под своим шелковым домашним одеянием. Краем глаза Тегоан всегда видел его, и в очередной стотысячный раз привычно пообещал себе, что однажды напишет портрет своего друга именно таким: домашним, спокойным, умиротворенным.
Сейчас Варини листал, прикусив блестящую нижнюю губу, сшитые вместе карты, изучая географию долин, принадлежавших Тиакане.
— Я отчаялся изыскать логику в поступках жителей предгорий и гор, — сообщил Мартсуэль спустя несколько минут, отбрасывая карты в сторону ленивым движением изящной руки, — поселиться среди камней в тесноте, да еще по соседству с развалинами старины.
— Ты так говоришь, потому что сам родился на плоскости. Тиакана — древнее царство. Говорят, ей двенадцать тысяч лет — и развалинами она стала лишь две тысячи назад.
Спор о том, чьи предки заселили Загорье первыми, между друзьями не прекращался с первого же мгновения знакомства. Собственно, с него их дружба в свое время и начиналась.
— Даже в лучшие времена Тиакана была меньше, чем твоя деревня…
-…а по соседству с ней в горах жили в пещерах древние асуры.
— Которые потом спустились с гор и нагнули все Поднебесье, — усмехнулся Мартсуэль, — можешь не повторять.
— Они рисовали на камнях, — продолжил Тегоан, — туров, больших горных львов, коз. Они были как мы, только… только жили хуже и меньше. Даже если они ели друг друга, что с того? Мы делаем друг с другом вещи и похуже простого убийства ради еды.
— Ты стал философом?
— Мне тяжело, неужели ты не видишь, Марси? — вздохнул Тегоан, — эта работа давит на меня!
— Чем не страшный судный день — встретиться с самим собой? — вопросил его друг, вытягиваясь на своем ложе, — жестоко прозвучит, но я рад, что кому-то удалось вытащить тебя из твоего кокона.
— Я никогда…
— Ты был, не отрицай. Спрятался от всего мира в спиртное, куртизанок, дурман, в азарт. От себя не убежишь, Тегги.
— Ты не убежал. А я попробую, — отрезал художник.
Мартсуэль смотрел на него с легкой печалью в серебристых глазах. Эта же печаль была в его взоре, когда друзья прощались, как обычно, у порога дома.
